Сразу после этого? La Konta. Стена. Если Каркентина выведет вас из равновесия, Ла Конта завершит работу. Полное снижение обязательств, крутое и скользкое, без шансов восстановиться, если вы выбьетесь из колеи. Это та подача, для которой талант не важен. Только мужество.

При отключении питания они отметили длинный фонтан, плотный, рифленый и подлый. На экране выглядит нормально. На самом деле это выбивает пломбы из ваших зубов. Тогда Каналино Серторелли, более узкий, чем следовало бы, имеет репутацию человека, умеющего скрывать слабые места даже при осмотре.

И последнее, финишная нарезка, ничего особенного, если только ваши ножки не поджарились и вы не обрезали не тот край на неправильной панели. Тогда это аварийный ролик.

Но все смотрят на верхнюю часть. Комбинация "Каркентина" и "Ла Конта". Вот где все быстро идет наперекосяк, где люди ломают лыжи. Или колени. Или еще хуже.

И в этом году сжатие, которое следует за этой смертельной диагональю, предположительно, еще сильнее из-за неровной местности. Тренеры и спортсмены винят изменения поверхности в авариях, которые мы наблюдали там за последние два дня.

И я их не виню.

Тренировочные заезды - это не гонки. Вы так сильно не рискуете.

Так что вы определенно не ожидаете видеть вертолет каждый день.

Я оглядываю комнату. Некоторые тренеры кивают, скрестив руки на груди, как будто это всего лишь еще один рабочий день. Но все они смотрят на тот же круг, что и я.

Томас смотрит на схему так, словно запоминает синяки. Не так, как тренер изучает местность. Даже не так, как гонщик анализирует риск. Это глубже. Спокойнее. Страшнее.

Как будто он уже там.

Его взгляд скользит по линии сжатия, затем по Каркентине, затем по Ла Конте. Я почти вижу, как за их спинами разворачивается бег, каждое подергивание мышц, каждое миллисекундное решение уже прокручивается в его голове.

Он не готовится к опасности.

Он ухаживает за ней.

Лейтнер снова указывает на диаграмму и снова говорит.

"Ты хочешь шоу, прекрасно. Но это не трасса для ски-кросса. У нас уже есть один спортсмен в реанимации, а другой на костылях".

"Аварии случаются", - огрызается итальянец. "Так было всегда. Нельзя переделывать холм из-за того, что кто-то допустил ошибку".

"Это не ошибка", - парирует Лейтнер. "Неправильное прочтение. Есть разница.

"Есть также стартовый список. Никого не заставляют участвовать в гонках".

Раздается гул сдержанного согласия или, может быть, просто усталости. Один из молодых тренеров что-то бормочет себе под нос по-французски. Сидящий в другом конце комнаты Джонас бросает на меня взгляд и преувеличенно приподнимает бровь. Я подавляю улыбку.

Тем не менее, я делаю пометку: приемлемый риск.

Я не знаю, кто сказал это первым, но это висит над комнатой, как будто вырезано на потолке.

Томас слегка смещается. Просто перенос веса, с одной ноги на другую. Затем он бросает взгляд через комнату, и на полсекунды наши взгляды встречаются.

Никакого кивка. Без выражения.

Только этот проблеск узнавания.

Затем он отводит взгляд.

Не знаю, чего я ожидал. Может быть, чего-то неуловимого. Сразу после рождественских каникул. Мы едва поздоровались.

Я не был с ним наедине после Кранса. Я подумал, может быть, он заглянет перед этим брифингом или вообще в любое время. Он этого не сделал. Но я приехал только вчера, и он сосредоточен, как и все остальные.

Я не хочу мешать ему сосредоточиться. Не тогда, когда самые смелые из них обсуждают безопасность и риски.

Я уступаю ему место, просто надеясь, что он поймет.

***

Томас

Я захожу в палатку и почти ощущаю напряжение, металлический привкус страха. Как будто нервы каждого - струны старой гитары. Забавно, потому что в этом холме нет ничего нового. Травмы усугубили ситуацию, и средства массовой информации раздували из них историю, которая напугала менее опытных спортсменов. Те, кто постарше, знают.

Я направляюсь к угловому столику, где стоят закуски и вода. Мой мозг все еще застрял в математике местности после инструктажа, но я наполовину надеюсь встретить Катарину по дороге. Не то чтобы я признался себе в этом вслух.

Она была рядом — это я точно знал, — но почему-то наши пути не пересекались с тех пор, как фургоны въехали в Бормио. Не уверен, было ли это случайно или намеренно. В любом случае, это разозлило меня больше, чем я готов признать. И вот теперь я решил наконец нарушить это неловкое молчание и поговорить с ней.

И мне искренне интересно то, что она хочет сказать. Даже если я скорее умру, чем признаюсь в этом вслух.

Не потому, что я волнуюсь, просто любопытно. Ладно, может быть, немного обеспокоен.

Она всегда знает, что циркулирует в Сети, раньше всех остальных. Если чья-то тетя в Твиттере опубликовала что-то о разбитом колене трехлетней давности, она, вероятно, добавила это в закладки. Вот что она делает: превращает хаос в стратегию.

Я чуть не спросил ее о последнем парне, которого они уволили.

Но опять же, нужно ли мне это знать?

Изменило бы ли знание линию поведения?

Я огибаю край палатки, уже протягивая руку за чашкой. И тут я вижу ее.

Она стоит у дальней стороны, не совсем в кругу гонщиков, но достаточно близко, чтобы ее можно было разглядеть. Планшет в руке, делает вид, что листает, но я уже достаточно хорошо знаю ее лицо, она слушает. Сдержанная, любопытная, самодостаточная. Как кошка на охоте.

На ней те маленькие серебряные сережки, которые я ей подарил. Они двигаются, когда она наклоняет голову, и она так и делает, совсем чуть-чуть, когда Беллини вторгается в ее пространство, словно оно принадлежит ему.

Его куртка наполовину застегнута. Конечно, это так.

Расслабленная поза. Эта небрежная ухмылка.

Мужчина движется так, словно думает, что снег прогибается под ним. Может быть, здесь так и есть. Он вырос в Бормио; это его холм. Значит, никаких признаков нервозности. Его старик, вероятно, столкнул его с трассы для черных, когда на его милой итальянской заднице все еще был подгузник.

И то, как он смотрит на нее — Боже. Как будто она десерт после основного блюда, держу пари, он представляет, как медленно раздевает ее, позволяя своим самодовольным губам скользить по ее животу, пока она растянута на льняной гостиничной кровати, вся теплая кожа и мягкое дыхание.

Эта идея поражает меня, как удар кулаком. Мой живот сжимается от чего-то горячего и примитивного. Потому что она не его, раз ее так изображают, она не его, и точка.

"Усердно работаешь или почти не работаешь?" Говорит Маттео, само небрежное очарование.

Серьезно? В этом суть?

Она улыбается. Не широко. Но и не холодно. Я не слышу ее ответа, но ее поза не говорит "уходи". Она открыта. Вольно.

Он слегка наклоняется ко мне, расслабленный и слишком знакомый. Я беру бумажный стаканчик и наполняю его из дозатора, как будто это самое увлекательное занятие в мире.

Мне следовало бы уйти, но я не могу. В моей груди клокочет зверь, какой-то зверь, которого я еще не встречал.

Затем я слышу это. Его голос понижается, но недостаточно:

"У моего дяди доля в Eurosport Italia. Мы могли бы устроить вступление — ничего официального, просто мягкая посадка. Мог открывать двери".

Что за черт?

Теперь он предлагает ей карьерный рост? Как будто это услуга для вечеринки?

И она... колеблется.

Не обычный вежливый наклон головы или шаг назад. Ее пальцы замирают. Она на самом деле думает об этом.

Я замираю на середине глотка. У воды металлический привкус.

Неужели она не видит этого насквозь?

Катарина не наивна. Она разбирается в людях быстрее, чем я в местности. Но она стоит там, позволяя Беллини раздавать ей подарки, как будто они не требуют никаких условий.

- Кстати, я все еще не согласился на этот ужин, - добавляет он приторным голосом.