— Ты хочешь рыбу.

— Я кот. Я всегда хочу рыбу. Это не преступление.

— У меня нет денег.

— У тебя есть голос. Поторгуйся.

— Я не буду торговаться за рыбу для кота в параллельном мире!

— Почему?

— Потому что... потому что...

Я не нашла аргумента. Потому что, если честно, Графит был прав. Я была голодна (каша была давно), он был голоден, и если я собиралась жить в этом мире месяц — мне нужно было что-то есть.

— Кэл, — сказала я. — У вас здесь принимают... какие деньги?

— Лунные, — сказал он. — Серебряные монеты. У вас их нет.

— Нет.

— У меня есть, — сказал он и порылся в поясной сумке. Достал три монеты — маленькие, серебряные, с изображением луны. — Долг. Вернёте, когда заработаете.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это инвестиция. Я верю в вашу кондитерскую.

— Вы в неё не верите.

— Нет. Но я вежливый.

Я взяла монеты. Они были тяжелее, чем я ожидала, и холодными — как монеты из холодильника. На одной стороне — луна. На другой — надпись на незнакомом языке.

Мы подошли к рыбной лавке. Торговец — полный мужчина в фартуке, с добрым лицом и мокрыми руками — посмотрел на нас. На меня — с любопытством. На Графита — с пониманием. На Кэла — как на знакомого.

— Кэл Торрен! — воскликнул он. — Давно не виделись! Что, опять вызванную привёл?

— Опять, — сказал Кэл без энтузиазма.

— Эта не будет жечь крыльцо?

— Надеюсь нет.

— Рад слышать. Чем могу помочь?

— Рыбы, — сказала я. — Для кота. Пожалуйста.

Торговец посмотрел на Графита. Графит посмотрел на торговца. Между ними произошёл тот молчаливый обмен взглядами, который возможен только между людьми (и котами), которые понимают друг друга без слов.

— Лосось? — спросил торговец.

— Да, — сказал Графит.

Торговец не удивился. Видимо, говорящие коты в Элларии были не такой уж редкостью.

— Три куска, — сказал он, заворачивая рыбу в бумагу. — С вас пол-луны.

Я заплатила. Графит получил рыбу. Сел на тротуаре и начал есть — медленно, с наслаждением, закатывая глаза.

— Это лучший день в моей жизни, — сказал он между кусками. — Параллельный мир, бесплатная рыба и никаких ветеринаров. Что ещё нужно коту?

— Ветеринар, — сказал Кэл. — В Элларии для говорящих животных тоже есть ветеринар. Раз в квартал. Обязательно.

Графит перестал жевать.

— Ты шутишь, — сказал он.

— Нет.

— Ветеринар. Раз в квартал.

— Обязательно. Закон.

Графит посмотрел на меня. Я пожала плечами.

— Добро пожаловать в Элларию, — сказала я. — Мир, где бюрократия — вселенская константа.

Графит вернулся к рыбе. Ел уже быстрее, злее, с видом кота, которому только что сообщили плохие новости, но который решил пережить их через еду.

Мы пошли дальше — к зданию городского управления. Кэл шёл впереди, я — за ним, Графит — рядом. Город просыпался. Открывались лавки. На улицах появлялись люди. Кто-то здоровался с Кэлом — коротким кивком или коротким «Здорово, Торрен». Кэл отвечал так же — коротко, без эмоций.

— Вы популярны, — заметила я.

— Нет, — сказал он. — Я заметен. Это разные вещи.

— Почему заметны?

Он не ответил. Только ускорил шаг.

Я не стала настаивать. У каждого, как известно, есть тайны. У меня — кондитерская, в которую я вложила душу и все деньги, и которая осталась в другом мире. У Кэла — что-то, о чём он не хотел говорить. У Графита — прошлое, которое, как выяснилось, было куда богаче, чем «подобрала у мусорных баков».

Мы шли по улицам города, который был одновременно похож и непохож на мою Москву. Здесь были свои магазины, свои улицы, свои заботы. Здесь были свои коты — обычные, не говорящие, которые сидели на заборах и смотрели на нас с тем же выражением, с каким московские коты смотрят на прохожих: «Я вас вижу. Мне всё равно. Но я вижу.»

А ещё — в воздухе висел тот самый запах. Сладкий, тёплый, неопределимый. Я не могла понять, что это. Не цветы. Не мёд. Что-то третье, уникальное, только для этого мира.

— Кэл, — спросила я. — Этот запах... что это?

— Какой запах?

— Сладкий. Тёплый. В воздухе. С момента, как я здесь.

Он посмотрел на меня — странно, с каким-то новым выражением, которое я не могла прочитать.

— Вы чувствуете это? — спросил он.

— Да. С самого начала.

— Это... мана, — сказал он. — Магическая энергия. Ваш мир нечувствителен к ней. А здесь, раз уж вы перешли — вы начали чувствовать. Со временем будете чувствовать сильнее.

— Это опасно?

— Нет. Это как запах. Вы же не спрашиваете, опасен ли запах хлеба.

— А если я спрошу?

— Тогда я скажу, что хлеб — опасен, если его есть слишком много.

Мы дошли до здания городского управления. Оно оказалось — о, сюрприз — очередным каменным зданием, но побольше остальных, с колоннами, широкой лестницей и дверью, над которой висела вывеска на незнакомом языке.

— Здесь, — сказал Кэл.

— Сколько людей в очереди? — спросила я, заглядывая в окно.

Кэл заглянул.

— Тридцать, — сказал он. — Может, сорок. Хороший день.

— Сорок?! Это ХОРОШИЙ день?!

— В понедельник бывает под сотню, — невозмутимо сказал он. — Давайте. Займём очередь.

Мы вошли. Зал был длинным, тёмным, с деревянными скамьями вдоль стен и табло на стене, на котором высвечивались номерки. Запах — пыль, бумага и тот самый манный аромат, только здесь он был гуще, плотнее.

Я села на скамью. Графит сел рядом. Кэл — с другой стороны.

Мы ждали.

Вокруг — люди. Разные. Кто-то в дорогой одежде — видимо, торговцы. Кто-то в рабочей — ремесленники. Кто-то с детьми, которые бегали по залу и дёргали родителей за рукава. Кто-то со зверями — я заметила женщину с лисой на поводке и мужчину с птицей на плече.

— Кэл, — прошептала я.

— Что?

— Здесь нормально ходить с животными?

— Здесь нормально всё, если у тебя есть документы.

— У меня нет документов.

— У вас будет. Для этого мы здесь.

Номерок высветился — тридцать семь. Мы были сорок третьими.

— Ещё час, — сказал Кэл.

Я откинулась на скамью. Закрыла глаза. Открыла.

— Кэл.

— Что?

— Спасибо. За кашу. За помощь. За всё.

Он молчал. Потом сказал:

— Не за что. Мне приказали. Это работа.

— А кашу вам тоже приказали варить?

Он не ответил. Но я увидела — краем глаза — что уголки его губ дрогнули. Почти улыбка. Почти.

Графит на скамье рядом устроился, свернувшись калачиком, и закрыл глаза.

— Разбудите меня, когда будет рыба, — сказал он.

— Рыбы больше нет.

— Тогда разбудите, когда будет.

Он заснул.

Я сидела в очереди в городском управлении параллельного мира, рядом с магом-неудачником, которого заставили мне помогать, и со спящим говорящим котом, и ждала, пока бюрократическая машина Элларии решит мою судьбу.

«Кондитерская, — подумала я. — Я просто хотела открыть кондитерскую.»

Но, сидя здесь, в этом странном, тёплом, пахнущем маной мире, я почувствовала нечто неожиданное.

Не страх. Не отчаяние. Не злость.

А... интерес.

Мне было интересно. Что будет дальше. Как работает этот мир. Что за люди здесь живут. Какая у них выпечка (я была уверена — плохая; в каждом мире, где я бывала, выпечка была посредственная, пока не появлялась я).

«Хорошо, — подумала я. — Пока ищем способ вернуться — открою кондитерскую. Здесь. В Элларии. С драконом у входа, говорящим котом в зале и... — я посмотрела на Кэла, который сидел рядом с закрытыми глазами и выглядел так, будто спит, но не спал, — — и, может быть, с одним нервным магом в качестве... партнёра? Помощника? Соседа по очереди?»

Дверь управления открылась. Вошла женщина в форменной одежде — тёмно-синей, с серебряными пуговицами — и объявила:

— Номер тридцать восемь!

Мы были ближе.

Я села прямо. Пригладила волосы. Посмотрела на свою майку с надписью «Кондитерская "У Алисы"».

«Ладно, — подумала я. — Поехали.»