Ганс отшатнулся.

— Нет, — сказал он. — Нет. Я не...

— Вам заплатят, — сказала я.

— Почем?

— Десять лунных.

Он замолчал. Десять лунных — это... много. Для охранника на рынке — месячный оклад.

— Двадцать, — сказал он.

— Пятнадцать.

— Двадцать.

— Пятнадцать и кекс на обратной дороге.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — неожиданно — засмеялся. Коротко, громко, с закрытыми глазами.

— Кекс, — повторил он. — Вы предлагаете мне кекс. За поход к точке соединения. Где я могу умереть.

— Кекс — очень хороший, — сказала я.

— Это... — он утирает слёзы (от смеха; или от страха; или от того и другого), — ...самое странное предложение, которое я получал. А я получал много.

— Согласны?

— Согласен, — сказал он. — Но с условием.

— Каким?

— Дракон — подальше от меня.

— Фырок, — сказал Дракоша.

— Пожалуйста, — добавил Ганс.

— Ладно, — сказала я. — Дракон — подальше.

— Фырок-фырок, — сказал Дракоша обиженно.

— Не обижайся, — сказала я. — Он — трус. Ты — нет.

— Фырок, — сказал Дракоша гордо.

Картограф оказалась в башне. Не в той, с часами (она была казённой — Министерство транспорта), и не в той, со шпилем (она была церковной — или тем, что в Элларии считалось церковью). А — в круглой, с кристаллом на вершине. Та самая башня, которую я видела с холма в первый день.

Мы поднялись по узкой лестнице — скрипучей, темной, с паутиной на перилах (Графит шёл впереди; пауки разбегались; «Стражей боятся все,» сказал он с нескрываемым удовольствием). На верхнем этаже — дверь. Деревянная, покосившаяся, с табличкой: «М. Торвен. Картография. Не беспокоить после заката.»

Я постучала.

— Входите! — раздался голос изнутри. Тонкий, звонкий, с ноткой раздражения, которое, казалось, было постоянным.

Мы вошли. Комната — круглая (как башня), с окнами на все четыре стороны и... картами. Карты были везде. На стенах, на столе, на полу, на стуле, на подоконнике. Огромные и маленькие, цветные и чёрно-белые, детальные и схематичные. Карты лесов, гор, рек, городов, пещер, дорог. Карты реальные и вымышленные. Карты, на которых были нарисованы не только объекты, но и... эмоции. Рядом с горой — слово «тоска». Рядом с рекой — «свобода». Рядом с лесом — «тайна».

— Красиво, — сказала я.

— Конечно, красиво, — ответил голос. — Я — художник. Не геодезист.

Голос принадлежал женщине. Пожилой (лет семьдесят, может, восемьдесят), с лицом, которое было похоже на высохшее яблоко — морщинистое, круглое, с маленькими глазками, которые смотрели на мир с выражением «я всё видела и ничему не удивляюсь». Волосы — белые, собранные в узел (неаккуратный; с торчащими прядями). Одежда — халат, испачканный чернилами (красными, синими, зелёными, фиолетовыми). На пальцах — кольца (не золотые — чернильные; каждый палец — другого цвета).

— М. Торвен? — спросила я.

— Марта, — представилась она. — Картограф. Лучший в Линворе. Единственный, кто рисует правду.

— Правду?

— Не факты — правду. Факты — это скучно. «Гора — высотой 300 метров. Река — длиной 50 километров.» А правда — это эмоция. «Гора — тосклива. Река — свободна. Лес — таинствен.» Вот — карта.

— Это... необычно.

— Это — честно, — поправила Марта. — Все картографы лгут. Они рисуют линии и цифры и думают, что это — мир. А мир — это не линии. Мир — это чувства.

— Я согласна, — сказала я.

Марта посмотрела на меня — оценивающе, с прищуром.

— Вы — вызванная, — сказала она.

— Как вы узнали?

— По запаху. Вы пахнете чужим миром. Не плохо — по-другому. Как специя, которую не пробовал.

— Спасибо... наверное.

— Не за что. Чем могу помочь?

— Мне нужен путь к точке соединения.

Марта побелела. Буквально — её лицо стало белым как бумага (или как чистый лист карты, если хотите). Она отступила на шаг — физически, инстинктивно, как отступают люди, которые слышат нечто, от чего хотят убежать.

— Нет, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я — была там. Тридцать лет назад. И... — её голос дрогнул, — ...почти не вернулась.

— Что произошло?

— Время, — сказала она тихо. — Время... остановилось. Я стояла на месте. Секунду. Две. Три. А потом — прошёл год.

— ГОД?! — вырвалось у меня.

— Три секунды — один год, — подтвердила Марта. — Я вернулась — и все думали, что я умерла. Мой муж — женился снова. Мои дети — выросли. Мой дом — продан. Я... — она сглотнула, — ...потеряла год. Три секундами.

— Временная петля, — сказал Графит из-за двери (он остался на лестнице; башня была тесной, и он предпочёл наблюдать снаружи). — Я говорил.

— Ты говорил, — подтвердила я. — И мы взяли музыканта, чтобы этого не случилось.

— Музыканта? — Марта нахмурилась. — Элвина?

— Вы знаете Элвина?

— Все знают Элвина. Старик, который играет на флейте для деревьев. Странник. Чудак. Но... — она помолчала, — ...если он будет с вами — время остановится только на три секунды. Не на год.

— Именно для этого он нам нужен.

Марта молчала. Долго. Стояла посреди комнаты, среди карт, с чернильными кольцами на пальцах и лицом, которое выражало не страх, а — ностальгию. Тоску по тому, что было. По году, который она потеряла. По дому, который продали. По мужу, который женился.

— Я пойду, — сказала она наконец.

— Вы уверены? — спросила я.

— Нет, — сказала она. — Но я хочу вернуть тот год. Не буквально. А — символически. Я хочу прийти туда и уйти — живой. Целой. С временем.

— Мы поможем, — сказала я.

— Вы — кондитер, — сказала Марта. — Как вы можете помочь?

— Я — пеку, — ответила я. — И торт может помочь.

— Торт?!

— Торт — это не просто еда. Торт — это энергия. Если я испеку торт в точке соединения — энергия торта заполнит петлю. Время — продолжится. Не остановится.

— Вы... уверены?

— Нет. Но я — кондитер. Я всегда действую, не будучи уверенной. Это — мой метод.

Марта посмотрела на меня. Долго. Потом — засмеялась. Тихо, хрипло, с закрытыми глазами.

— Вы — безумная, — сказала она.

— Возможно. Но безумие и гений...

— ...соседи, — закончил Графит с лестницы. — Она это всегда говорит.

— Потому что это — правда, — сказала я.

Музыканта нашли в парке.

Маналай. Тот самый парк, куда Кэл водил меня в воскресенье. Магические деревья, которые чувствовали эмоции. Скамейки, цветы, пруд.

Мы пришли вечером. Парк был пуст (кроме деревьев; они — никогда не были пустыми; они — слушали). Солнце садилось. Небо — розовое, золотистое, с двумя месяцами, которые выглядывали из-за горизонта.

И — музыка.

Тихая, далёкая, как шёпот. Флейта. Не просто флейта — что-то между флейтой и голосом, между звуком и тишиной, между реальностью и сном. Мелодия — простая, повторяющаяся, с тем ритмом, который заставляет закрыть глаза и... заснуть. Не от усталости — от красоты.

Я шла по тропинке — к звуку. Кэл — рядом (он тоже шёл; его лицо было... расслабленным; музыка действовала на него, как на всех). Графит — у ноги. Дракоша — на плече (он фыркал тихо, в такт мелодии). Ганс — сзади (он пришёл с нами; «я хочу знать, с кем иду,» сказал он; «это — разведка»; на самом деле — страх; но я не стала уточнять). Марта — рядом (она шла с блокнотом и рисовала; «парк — красивый; я должна запомнить»).

Мелодия вела нас — через деревья, мимо скамеек, к пруду. У пруда — старик.

Элвин. Как описал Графит: старик. Один. С флейтой.

Ему было... непонятно сколько. Семьдесят? Восемьсот? Тысяча? Лицо — морщинистое, тёмное, с глубокими складками, которые были похожи не на возраст, а на карту. Глаза — закрытые (он играл; не смотрел). Руки — тонкие, длинные, с пальцами, которые двигались по флейте так, будто флейта была частью тела, а не инструментом.

Вокруг него — деревья. Все. Каждое в парке. Они наклонялись к нему — ветви, листья, стволы — как наклоняются люди, которые слушают что-то важное.

Мелодия закончилась. Флейта замолкла. Деревья — выпрямились (медленно, с шелестом, с вздохом). Старик открыл глаза.