— Настоящий, — подтвердила я.

— Он... тёплый?

— Холодный. Но — живой.

Он протянул руку — осторожно, как протягивают руку к зверю, которого боятся. Коснулся кристалла. Дёрнул руку.

— Больно? — спросила я.

— Нет. Просто... сильный. Он помнит. Тысячу лет. Всё, что было — он помнит.

— Что помнит?

— Связь. Настоящую. Между мирами. Он... хочет вернуться.

— Вернуться?

— На место. В барьер. Он — часть стены. Без стены — он... одинок.

Я посмотрела на кристалл. Он пульсировал в моей ладони — тихо, настойчиво, как будто просил.

— Мы вернём его, — сказала я.

— Когда?

— Когда будет время. Сейчас — спать. Завтра — кондитерская. Послезавтра — всё остальное.

— Всё остальное, — повторил Кэл. И — улыбнулся. Та самая улыбка. Маленькая. Тёплая. Настоящая.

Мы вернулись домой. Я упала в кровать — не легла, а именно упала, как падают люди, которые перестали держаться. Графит — на подушке. Дракоша — у двери. Кэл — внизу; я слышала, как он сел в кресло и не двигался (не читал, не варил кашу; просто сидел и молчал).

Проспала четыре часа. Проснулась от запаха каш и от ощущения, что сегодня — особенный день.

Не потому что я вернулась из пещеры. Не потому что у меня есть артефакт. А потому что вчера вечером, когда я закрывала кондитерскую, пришло письмо.

Магическая почта. Бумажный самолётик, прилетевший в окно и зависший в воздухе, пока я не поймала. На нём — печать, символ, текст:

«Уважаемая Алиса Зимина!

Король Элларии Фердинанд VII приглашает вас на приём, который состоится завтра, 15 числа, в тронном зале Королевского дворца. Начало — в шестнадцать часов. Просьба: явиться лично. При себе иметь удостоверение личности.

С уважением, канцелярия Его Величества.»

Я показала письмо Кэлу. Он прочитал. Побледнел.

— Король, — сказал он.

— Король, — повторила я.

— Зачем?

— Не знаю. Может, хочет кекс?

— Короли не приглашают кондитеров на приём из-за кексов.

— А из-за чего?

— Из-за... — он помолчал, — ...из-за дракона. Из-за суда. Из-за пробоины. Из-за Гримвальда. Из-за... вас.

— Меня?

— Вы — вызванная, которая выиграла суд, открыла кондитерскую, зарегистрировала дракона и, по слухам, чувствует ману через вкус. Вы — необычная. Король любит необычное.

— Король любит необычное?

— Король — коллекционер. Не монет, не картин — впечатлений. Он приглашает к себе людей, которые... удивляют. Их показывают, как экспонаты.

— Я — не экспонат.

— Для короля — все экспонаты. Вопрос — в ценности.

— Кэл, — сказала я. — Ты пугаешь.

— Я — честен. Это хуже.

Я посмотрела на письмо. На печать. На символ, который я не могла прочитать, но чувствовала: тяжёлый, золотой, властный.

— Хорошо, — сказала я. — Иду.

— Одна?

— С тобой. Ты — наставник. Ты обязан.

— Обязан, — согласился он. — Но это не значит, что мне нравится.

— Тебе не нравится король?

— Мне не нравится... двор. Придворные. Интриги. Маски. Всё это — не моё.

— А что — твоё?

— Кухня. Каша. Книги. И... — он замолчал, покраснел, отвёл взгляд, — ...кондитерская.

— Кондитерская — твоё?

— Кондитерская — место, где я могу сидеть в углу и не разговаривать с людьми. Это — идеально.

— Ты не любишь людей?

— Я не люблю... шум. А люди — шумят.

— Я — тоже?

— Ты — другое.

— Какое?

— Ты — не шум. Ты —... — он искал слово, — ...аромат. Как выпечка. Не громко, не настойчиво. Просто — есть. И этого достаточно.

Я молчала. Он молчал. Между нами — кухня, каша, утреннее солнце и две недели, которые изменили больше, чем предыдущие двадцать девять лет.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что ты — не шум.

Он чуть улыбнулся. Маленькой, едва заметной улыбкой, которая меняла его лицо больше, чем магия.

День перед приёмом прошёл в работе. Кондитерская — открыта в шесть. Клиенты — с десяти. Судья Марена Коль — в десять ноль пять (три кекса, сидр, чаевые). Несса — с восьми, училась мраморному кексу (первый — неудачный; второй — лучше; третий — почти мой). Графит — на подоконнике, контролировал (то есть спал). Дракоша — под стойкой, фыркал.

Доход за день — пятьдесят два луны. Меньше, чем вчера (понедельник — спад), но — стабильно.

— Стабильность — лучше рывков, — сказала я, считая монеты.

— Философия? — спросил Кэл.

— Маркетинг. Рывки — это когда клиентов много, но они не возвращаются. Стабильность — это когда клиентов немного, но они приходят каждый день. Стабильность — это бизнес. Рывки — это случайность.

— Вы сравниваете бизнес с... чем?

— С выпечкой. Рывок — это бисквит, который поднялся и упал. Стабильность — это кекс, который держит форму.

— Вы всегда всё сравниваете с выпечкой?

— Всегда. Потому что выпечка — это жизнь. Всё, что происходит в жизни — происходит в тесте. Подъём — радость. Осадка — разочарование. Корочка — опыт. Начинка — суть.

— Это... красиво.

— Это — правда.

К трём часам дня я закрыла кондитерскую. Несса осталась — мыть посуду, убирать, готовить к завтрашнему дню (я научила её печь кексы, но эклеры — ещё нет; «завтра,» сказала я; «обещаю,» сказала она). Я поднялась на второй этаж, переоделась.

Не в платье (у меня не было платья). Не в мантию (у меня не было мантии). А — в лучшее, что у меня было: чистые джинсы (постиранные Нессой; она стирает лучше, чем я, и это — её второй талант после усердия), белую рубашку (купленную на рынке; две луны; хлопок, местный, мягкий) и фартук.

Нет, не фартук. Фартук я сняла. Но — мне не хватало карманов. Я привыкла держать в карманах фартука рецепты, телефон и печенье для дракона. Без фартука — руки пустые. Неудобно.

— Надень фартук, — сказал Графит.

— На приём к королю?!

— Почему бы и нет? Ты — кондитер. Фартук — твоя форма. Это как мантия для судьи. Или меч для рыцаря.

— Фартук — не меч.

— Для кондитера — меч. Ты защищаешь себя не оружием, а делом. Фартук — это щит.

— Ты философствуешь?

— Я кот. Я всегда философствую. Просто обычно — молча.

Я надела фартук. Поверх рубашки. Поверх джинсов. Посмотрела в зеркало (кривое, как всегда).

«Выгляжу как кондитер, который идёт к королю,» подумала я. «Это — нормально.»

— Идём, — сказала я.

Королевский дворец оказался тем, чем дворцы бывают во всех мирах: большим, блестящим и нелепым.

Нет, не нелепым — впечатляющим. Но для меня — нелепым. Потому что я не привыкла к роскоши. Я привыкла к маленькой кухне, к мешкам с мукой, к запаху карамели и к коту, который спит на подушке. Дворец — с колоннами, мрамором, золотом и коврами, в которые проваливаются ноги, — был не моим миром.

Кэл шёл рядом — в своей тёмно-синей куртке, с серебряными застёжками, с лицом человека, который идёт на казнь, но старается не показывать.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Нет, — сказал он честно. — Я ненавижу дворец.

— Почему?

— Потому что здесь — политика. А я ненавижу политику.

— Ты политик?

— Я — маг. Который когда-то работал юристом. Политики считают меня «своим». Но я — не свой. Я — чужой. Всегда.

— Я — тоже чужая.

— Ты — вызванная. Для них ты — экзотика. Экзотику — не отвергают. Экзотику — показывают.

— Опять «экспонат»?

— Опять.

Дворец внутри оказался ещё больше, чем снаружи. Коридоры — бесконечные, мраморные, с портретами на стенах (не символов — людей; королей, королев, принцев, принцесс; все — с одинаковыми серьёзными лицами, которые говорили: «Я — важен.»). Потолки — высоченные, с люстрами из кристаллов, которые светились золотым, магическим светом. Пол — такой гладкий, что я боялась поскользнуться.

Нас проводил камергер — высокий, худой, в белой мантии, с лицом, на котором были написаны два слова: «Важность» и «Скука». Он шёл впереди, не оборачиваясь, и время от времени говорил:

— Направо. Налево. Прямо. Остановка.

Мы остановились у дверей. Больших, деревянных, с резьбой в виде листьев и цветов. Камергер постучал — три раза. Пауза. Три раза.