— Вызванная? — спросил он, глядя на меня.

— Да, — сказала я.

— Алиса Зимина. Из мира без магии.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю многое, — сказал он. — Например, я знаю, что вы чувствуете ману. Через вкус. Через запах. Через... ощущение. Это редкость. Очень редкость.

— Кто вы? — спросила я.

— Гримвальд, — представился он. — Маг. Исследователь. Философ, если хотите. Я занимаюсь тем, что изучаю границы между мирами.

— Пробоину? — спросила я.

Он моргнул — медленно, удивлённо, как будто не ожидал, что я знаю.

— Вы знаете о пробоине, — сказал он.

— Кэл рассказал.

— Кэл рассказал, — повторил Гримвальд, и в его голосе мелькнуло что-то — ирония? сожаление? — о том, что он три года назад... создал.

— Не создал, — поправил Кэл. — Разрушил.

— Разрушил — значит, создал заново, — сказал Гримвальд. — Каждое разрушение — это рождение. Каждый конец — начало. Пробоина — не катастрофа. Пробоина — возможность.

— Возможность чего? — спросила я.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое я не могла прочитать. Не угроза. Не дружелюбие. Что-то третье — нейтральное, как лицо шахматиста, который смотрит на доску и видит не фигуры, а ходы.

— Возможность объединения, — сказал он. — Два мира — два потока энергии. Разделённые барьером, который был создан из страха. Тысячи лет назад маги Элларии испугались неизвестного и запечатали границу. С тех пор — мана истощается. Мир умирает. Медленно, незаметно, но — верно.

— Я знаю, — сказала я. — Кэл рассказал.

— Кэл рассказал много, — сказал Гримвальд. — Но не всё. Он рассказал вам о пробоине как о катастрофе. А я рассказываю как о шансе.

— Шансе на что?

— На воссоединение. На то, чтобы два мира стали одним. Единым. Сильным. С магией и технологией, с прошлым и будущим, с...

— Со столкновением, — перебил Кэл. — Ты забываешь о столкновении, Гримвальд. Два мира — не два потока. Два мира — два организма. Если их слить — они не станут одним. Они уничтожат друг друга.

— Ты ошибаешься, — сказал Гримвальд спокойно. — Я проводил расчёты. Моделирование. Я...

— Моделирование, — повторил Кэл с той же иронией. — Три года назад ты тоже проводил «моделирование». И что получилось? Взрыв. Министерство сгорело. Пробоина открылась. Люди стали падать из другого мира без предупреждения.

— Это были ошибки расчёта, — сказал Гримвальд. — Частные. Исправимые.

— Частные?! Три человека за три года! Первая — плакала две недели! Вторая — сожгла мне крыльцо! Третья — полюбила кузнеца!

— И была счастлива, — сказал Гримвальд. — Третья — была счастлива. Она осталась. Нашла любовь. Нашла дом. Это — не катастрофа. Это — судьба.

— Судьба, — повторил Кэл. — Ты говоришь о судьбе людей, которых ты вырвал из их мира без спроса!

— Я никого не вырывал, — сказал Гримвальд. — Пробоина работает сама. Она притягивает тех, кто... нужен.

— Нужен? — переспросила я.

Гримвальд посмотрел на меня — пристально, с тем глубоким взглядом, в котором было что-то, от чего у меня внутри сжалось.

— Вам, — сказал он. — Пробоина притянула вас. Не случайно. Не хаотично. А — потому что вы нужны. Здесь. В этом мире. В этом времени.

— Зачем?

— Потому что вы — мост, — сказал он. — Не просто человек из другого мира. А — точка соединения. Метка на вашей ладони — не регистрация. Это — отпечаток пробоины. Вы — часть её. Она — часть вас. И пока вы здесь — пробоина жива. Если вы уйдёте — она закроется.

— Что?! — вырвалось у меня.

— Пробоина держится на вас, — сказал Гримвальд. — На вашей энергии. На вашей связи с двумя мирами. Вы — краеугольный камень. Без вас — арка рухнет.

Я молчала. Кэл молчал. Даже Графит, который до этого делал вид, что спит (в переноске, которую Кэл купил — «Комфорт-переноска для полосатых ночных», но Графит настоял, что он тоже будет внутри), открыл глаза.

— Ты лжёшь, — сказал Кэл.

— Я не лгу, — сказал Гримвальд. — Я знаю то, что знаю. Я изучал пробоину три года. Каждый день. Каждый час. Я — единственный, кто понимает, как она работает.

— Ты — причина, по которой она существует! — сказал Кэл, и его голос стал громче.

— Я — причина, по которой она ОТКРЫлась, — поправил Гримвальд. — Но она существует не из-за меня. Она существует из-за неё. — Он указал на меня. — Из-за её связи с этим миром. Из-за её чувствительности к мане. Из-за её... — он помолчал, — ...миссии.

— У меня нет миссии, — сказала я.

— У вас есть, — сказал Гримвальд. — Вы просто пока не знаете.

— Какой?

— Спасти оба мира, — сказал он. — Не один. Не другой. Оба. И сделать это не через разрушение барьера — как я пытался. Не через его восстановление — как пытается Кэл. А через... — он посмотрел на меня с улыбкой, которая была одновременно тёплой и пугающей, — ...равновесие.

— Равновесие?

— Два мира — не должны быть одним. Не должны быть разделены. Они должны быть... связаны. Мостом. Не стеной. Не дверью. А — мостом. По которому можно ходить туда и обратно. Без столкновения. Без уничтожения. Без...

— Без хаоса, — закончила я.

— Без хаоса, — подтвердил он.

Тишина.

Гримвальд стоял перед нами — спокойный, уверенный, с лицом человека, который знает больше, чем говорит. Кэл стоял рядом со мной — напряжённый, сжатый, с лицом человека, который знает больше, чем хочет признать.

А я стояла между ними — как мост, о котором говорил Гримвальд. Не по своей воле. Не по выбору. А — потому что так случилось.

— Гримвальд, — сказала я.

— Что?

— Вы говорите — я мост. Равновесие. Миссия.

— Да.

— А если я не хочу?

— Не хотите чего?

— Быть мостом. Хочу быть кондитером.

Он моргнул. Впервые за нашу беседу — удивился. По-настоящему, открыто, без маски.

— Кондитером? — переспросил он.

— Кондитером. Я печь торты. Эклеры. Кексы. Я не спасаю миры. Я — кормлю людей.

— Это... — он искал слово, — ...необычный подход к миссии.

— Это не подход к миссии. Это — жизнь. Моя жизнь. Которую я выбираю сама.

Он смотрел на меня — долго, с тем выражением, которое я не могла прочитать. Потом — неожиданно — засмеялся.

Тихо, мягко, с закрытыми глазами. Не так, как смеялся Кэл (коротко, хрипло, с трудом). А — легко. Свободно. Как человек, который слышит анекдот, который не ожидал.

— Кондитер, — повторил он. — Мост между мирами — и кондитер. Это... самая неожиданная миссия, которую я слышал. И, возможно, — самая правильная.

— Почему?

— Потому что мост — это не воин. Не маг. Не герой. Мост — это тот, кто соединяет. Кто кормит. Кто создаёт. Кто... печёт.

— Вы шутите?

— Нет. Я серьёзен. Если мост между мирами — кондитер, который печёт с маной — значит, мост работает через еду. Через вкус. Через... тепло.

Я молчала. Он молчал. Кэл молчал. Даже Графит молчал (что уже было подозрительно).

— Мы уходим, — сказал Кэл.

— Конечно, — сказал Гримвальд. — Но я приду снова. Когда будете готовы.

— К чему готовы? — спросила я.

— К миссии, — сказал он. — Которая, как выяснилось, начинается с торта.

Он развернулся и ушёл. В темноту. В вечер. Без прощания, без кивка, без взгляда. Просто — ушёл, как уходят люди, которые знают, что вернутся.

Я стояла на площади. Вокруг — вечерний город. Над головой — два янтарных месяца. В руке — ключ от кондитерской. В голове — слова Гримвальда.

«Мост. Равновесие. Миссия. Кондитер.»

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Он... опасен?

— Он... — Кэл помолчал. Долго. — ...не злодей. Он не хочет разрушать. Он хочет... по-своему — спасти. Но его способ — опасный. Слишком радикальный. Слишком быстрый. Он не понимает, что миры — не механизмы. Их нельзя «оптимизировать». Их нельзя «объединить» по графику. Их можно только...

— Соединить мостом, — сказала я.

— Мостом, — согласился он.

— Как кексом.

— Как... кексом?

— Кекс соединяет людей. Не силой. Не магией. Не приказом. А — вкусом. Когда люди едят одно и то же — они становятся ближе. Не потому что должны. А потому что хотят.