— А второе?

— Кухня, — сказала я. — Настоящая. Печь — здесь. Столы — здесь. Рабочее пространство — здесь.

— Печь не поместится, — сказал Кэл. — Она огромная.

— Поместится. Я меряла глазом. Стена — три метра. Печь — полтора. Останется место для стола и прохода.

— Вы... замеряли печь глазом?

— Я замеряю всё глазом. Это навык. Когда работаешь в маленькой кухне — учишься втискивать невозможное в минимальное пространство.

— В Москве у вас была маленькая кухня?

— Двадцать квадратов. Печь, стол, мойка, два стула. Я пекла там пять лет. Прежде чем... — я замолчала, — ...прежде чем собрала деньги на кондитерскую.

— Которая осталась в Москве.

— Которая осталась в Москве.

Молчание. Короткое. Не тяжёлое — тихое. Как пауза между двумя тактами музыки.

— Здесь будет лучше, — сказал Кэл.

— Почему?

— Потому что здесь — площадь. Окна. Свет. Люди. И... рядом — «Бурштейн».

— Соседи, — сказала я.

— Соседи, — согласился он.

Я спустилась в зал. Встала посередине. Закрыла глаза.

Представила.

Стены — белые, молочные, с меловой доской у входа. Стойка — чистая, с блестящей поверхностью (дерево нужно отшлифовать и покрыть лаком). Витрина — стеклянная (заказать у мастера; Кэл говорил — восемь лунных). В витрине — торты, эклеры, тарты, макаруны. Все — красивые, аппетитные, с тем самым золотистым оттенком маны, который я чувствовала в каждом кексе.

Столики — четыре, маленькие, деревянные, с табуретками. На столиках — вазочки с цветами (из парка Маналай; магические деревья, наверное, не против). На стене — меню, написанное мелом. С красивым почерком. Моим.

Запах — карамель, масло, сахар, мана. Тот самый, сладковатый, тёплый, от которого хочется войти и остаться.

— Красиво, — сказала я, открывая глаза.

— Что красиво? — спросил Кэл. — Здесь грязь, пыль и голые стены.

— Пока. Но будет красиво.

— Когда?

— Через неделю. Может, две.

— Две недели? На ремонт?

— Я не делаю ремонт. Я создаю атмосферу. Ремонт — это стены и пол. Атмосфера — это запах, свет, ощущение. Стены можно покрасить за день. Атмосферу — за неделю.

— Вы уверены?

— Я делала это раньше. В Москве. Кондитерскую я готовила за пять дней. С нуля. Покрасила, оборудовала, расставила. На шестой — открылась.

— И что?

— И... — я улыбнулась, — ...очередь. С первого дня. Не потому что реклама. А потому что я испекла пробную партию эклеров и разнесла соседям. Бесплатно. Они попробовали. И пришли.

— Маркетинг.

— Не маркетинг. Честность. Я дала попробовать. Люди решили сами.

Кэл посмотрел на меня — с тем выражением, которое я уже привыкла воспринимать как фон.

— Хорошо, — сказал он. — С чего начнём?

— С уборки.

Уборка заняла весь день.

Нет, не «весь день» в переносном смысле. Буквально — с десяти утра до семи вечера. Мы мили пол (трижды — первый раз вода была чёрная, второй — серая, третий — почти прозрачная). Стены (протёрли тряпками, которые Кэл купил на рынке — три луны; я записала в долг). Окна (четыре штуки — каждое по двадцать минут). Стойку (отмыли от пятен, которые оказались засохшим вареньем — бывший владелец, видимо, был неряхой).

Графит «помогал» — то есть сидел на стойке и комментировал.

— Грязнее, — говорил он, когда я мила пол.

— Грязнее, чем что?

— Чем вчера. Вы размазываете грязь, а не убираете.

— Это первая мытьё. Второе будет чище.

— Сколько раз вы будете мыть?

— Три.

— Три?! Я умру от скуки.

— Ты можешь помочь.

— Я кот. Я не мою полы.

— Ты можешь держать тряпку.

— Я кот. Я не держу тряпки.

— Тогда молчи.

— Я кот. Я не молчу.

Дракоша «помогал» по-своему — грелся на солнечном пятне у окна и фыркал каждый раз, когда мимо проходил кто-то снаружи. Однажды — фыркнул сильно, и искры ударились в стекло. Стекло не разбилось (магическое, оказалось — бывший владелец установил), но зазвенело, как колокольчик.

— Дракоша, — сказала я. — Если ты разобьёшь окно — ты будешь спать на улице.

— Фырок.

— Не «фырок». Окно — дорогое.

— Фырок-фырок.

— Ладно. Не дорогое. Но важное. Без окна — нет света. Без света — нет кондитерской.

— Фырок.

— Согласен?

— Фырок.

Кэл работал молча — двигал мебель (столы, стулья, коробки), чинил дверь (петля была сломана — он произнёс какое-то слово, и петля засветилась и встала на место), замазывал трещины в стенах (магической замазкой — пастой, которая заполняла пустоты и застывала за минуту).

— Магический ремонт, — сказала я, наблюдая, как трещина исчезает.

— Бытовая магия, — сказал он. — Лицензия «бытовая», категория «ремонт». У меня есть.

— У вас есть лицензия на ремонт?

— На всё. Ремонт, освещение, подогрев, заклинание замков. Бытовая магия — мой профиль. Хотя... — он помолчал, — ...мой профиль был — исследования. Но Министерство заблокировало.

— Исследования, — повторила я. — Пробоина. Канал. Артефакт.

— Да.

— Мы обещали — параллельно.

— Обещали.

— Значит, сначала — кондитерская. Потом — артефакт. Но артефакт — не забыт.

— Не забыт, — сказал он тихо.

К семи вечера помещение выглядело... не как кондитерская (ещё далеко), но как помещение, в котором можно работать. Стены — чистые. Пол — мытый. Окна — прозрачные. Стойка — отполированная. Запах — ещё пыль, но уже — не плесень. Скорее — камень, дерево и что-то тёплое, как обещание.

— Стоп, — сказала я, садясь на стул (единственный чистый). — Я устала.

— Только сейчас? — удивился Кэл.

— Я устала давно. Просто не показывала.

— Показывали. У вас дрожали руки с трёх часов.

— Вы заметили?

— Я замечаю всё.

— Почти всё.

— Почти.

Гرافит лежал на стойке — свернувшись калачиком, с закрытыми глазами и мурлыканьем, которое означало: «Я сплю, не трогайте, я умираю от усталости, хотя ничего не делал.»

Дракоша — у моих ног, свернувшись в клубок, с тихим посапыванием.

— Пойдём домой, — сказала я. — Завтра — продолжим. Краска, мебель, витрина.

— Завтра — среда, — сказал Кэл. — Министерства работают. Нужно подать документы на санитарную проверку.

— Санитарную? Уже?

— Чем раньше подадите — тем раньше проверка. Проверка — через неделю после подачи. Если подать завтра — проверка в следующую среду. Если подать через неделю — проверка через две.

— Завтра — подаю.

— У вас нет санитарного заключения.

— Я знаю. Подам заявку на проверку. Проверка даст заключение.

— Логично.

Мы вышли из помещения. Я заперла дверь на ключ — тот самый, который лежал у меня в кармане рядом с договором, квитанцией на штраф и регистрационной карточкой дракона.

Вечерний Линвор — тихий, тёплый, с фонарями-кристаллами и запахами ужинов из открытых окон. Мы шли через площадь — мимо «Бурштейна» (закрыт; на двери — вывеска «Откроемся в 6 утра»), мимо скамейки под большим деревом (та самая, где я писала бизнес-план), мимо цветов (лаванда, розы, что-то незнакомое и фиолетовое).

И тут — остановились.

Потому что на скамейке сидел мужчина.

Не обычный мужчина — нет. Он выделялся. Не одеждой (серый камзол, как у всех), не причёской (короткие волосы, как у многих), а... энергией. Вокруг него — в воздухе, в свете фонарей, в тени дерева — было что-то. Что-то, от чего хотелось подойти и одновременно — отойти.

— Кэл, — прошептала я.

— Вижу, — сказал он тихо. И в его голосе — я слышала — была нотка, которую я раньше не слышала. Не тревога. Не страх. Что-то другое. Знакомство. Давнее, тяжёлое, нежеланное.

Мужчина поднял голову. Посмотрел на нас.

— Кэл Торрен, — сказал он. — Давно не виделись.

— Гримвальд, — ответил Кэл. — Три года.

— Три года, — подтвердил мужчина. — Три месяца и двенадцать дней, если быть точным. С момента эксперимента. Я считаю.

Он встал. Подошёл ближе. И я увидела его лицо.

Ему было, наверное, лет шестьдесят — или триста, или тысячу; определить возраст было невозможно. Лицо — гладкое, сильное, с чёткими чертами и глазами, которые были... необычными. Не цветом (серые, обычные), а тем, что в них было. Глубина. Как колодец, в который смотришь и не видишь дна.