С дровами вышло глупо. Веток вокруг лежало сколько угодно, но Вик понятия не имел, какие из них годятся. Эль притащила целую охапку сырых, с зелёной хвоей, и очень собой гордилась. Сай молча выбросил половину.

– Тонкие сухие сначала, – подсказал Майор. – Потом чуть потолще. Потом – нормальные, с руку толщиной. Не пытайтесь сразу сжечь бревно!

Когда растопка была сложена шалашиком, Сай вдруг замер над ней в замешательстве. Он привычно хлопнул по карманам – и помрачнел. Дома огонь зажигали от плиты, от зажигалки, от домового контура. Здесь не было ничего.

– В чём заминка, наследник? – поинтересовался Майор.

– Нечем поджечь, – нехотя признался Сай.

– Поразительно. Два городских дикаря и один лесной, и все трое беспомощны перед кучкой веток. Напоминаю: у девушки на ремне висит плазмаган. Минимальный импульс, по касательной.

Эль просияла и выставила плазмаган на минимум.

– Если сожжёшь нам лагерь, – предупредил Вик, – я всем расскажу, что ты боишься жуков.

Эль вспыхнула:

– Я не боюсь жуков!

– Тогда зажигай аккуратно, а то все будут думать иначе.

Короткий всплеск плазмы лизнул сухую растопку. Та густо задымила, занялось пламя. Поначалу оно неуверенно дрожало, будто само не верило, что ему разрешили появиться на свет, потом – взялось за ветки, поднялось выше, ожило, зашевелилось красным и жёлтым.

Эль смотрела на него как зачарованная.

– До сих пор я видела только, как горят кабели, – тихо сказала она. – Куча дыма и ничего красивого. А это… просто горит. И правда, майор, на это так и хочется смотреть! Вечно бы на него глядела!

Вик подбросил дров и понимающе хмыкнул. На станции открытый огонь означал сирену, вонючий дым, пену, изоляцию отсека и штраф – если ты выжил. Здесь огонь стоял между людьми и темнотой, потрескивал, грел руки и ароматно пах деревом.

Вик сидел у костра, смотрел на языки пламени – и чувствовал, как медленно отпускает тревога, которая вот уже второй год, с начала болезни матери, была его неизменной спутницей. И оттого злился.

Злился, потому что тело понимало быстрее головы: именно так и должны жить люди. Не в кишках астероида, не возле фильтров, не рядом с дверью хосписа, где продление жизни стоило десять солидов в день. У воды. У огня. Под деревьями. Вдыхая свежий воздух и чувствуя ветер на лице.

От созерцания огня быстро проснулся голод. Достали концентраты. Эль уже собралась привычно грызть брикет всухомятку, но Сай отобрал его, нарезал ножом на кубики и показал, как насаживать их на очищенные прутики и держать над углями – не в пламени, а именно над углями, чтобы не сжечь.

Кубики зашипели, покрылись румяной корочкой. Вик снял первый, подул, осторожно откусил.

– Слушай… а ведь так намного вкуснее, чем обычно!

– Дым любую еду делает лучше, – кивнул Сай. – Хотя вообще‑то здесь концентраты никто не ест. Здесь едят натуральную пищу.

– Это какую?

Сай глядел в огонь, и голос его потеплел.

– Здесь рыба бывает жирная – если из холодной реки. Её жарят с солью. Мясо коптят. Хлеб пекут из зерна – из настоящего, не из белковой муки. Яблоки пахнут ещё до того, как их разрежешь. Сыр… настоящий сыр, а не синтпласт с ароматизатором.

Эль посмотрела на него с откровенным недоверием.

– И всё это просто едят?

– Обычно да.

Вик встрепенулся:

– А прямо сейчас можно что‑нибудь добыть? Кроме ягод?

– Ночью – нет. Ночью в лесу добывают только неприятности.

Вик поднял глаза.

– Погоди. Ты сказал – «обычно едят». Обычно – у кого?

Сай замолчал.

Огонь щёлкнул веткой. Над деревьями медленно поднимался край Уорриора – огромный и холодный.

Вик вдруг понял, что устал от недомолвок. От громкой фамилии, от вечного «не сейчас», от того, что Сай знал этот лес, эту еду, эти дороги – и при этом почему‑то оказался в мусорных кишках А7Д5. Рядом с ним.

– Ну что, наследник, – сказал Вик. – Давай. Рассказывай.

Сай не посмотрел на него.

– Что рассказывать?

– Как получилось, что ты из этого рая – с мясом, рыбой, хлебом и настоящим воздухом – оказался чёрт знает где, со мной?

Сай долго вертел в пальцах сухую ветку. Потом бросил её в огонь.

– Ладно, – сказал он. – Слушай. Только не перебивай. Я и сам там не всё понимаю.

Костёр трещал тихо, будто тоже решил не встревать.

Эль сидела напротив огня, положив плазмаган рядом с коленом. Майор в квантовом блоке молчал. Вик ждал.

Прежде чем начать, Сай долго смотрел в пламя.

– Два года назад меня должны были отправить в Губернаторский колледж высокородных, – сказал он наконец.

Вик фыркнул:

– Школа для богатых ублюдков?

– Для будущих богатых ублюдков, – сухо поправил Сай. – Большая разница!

– Ну конечно.

– Там учат управлять поместьем. Право, контракты, дуэльные протоколы, родовые обязательства, командование, работа с домовым контуром. Наследник не просто получает печать. Он должен уметь требовать у Спиритуса.

– У железки, – сказал Вик.

Сай поморщился:

– У Спиритус Квантум.

– У железки с красивым именем.

– Не сейчас, а?

Майор негромко хмыкнул из блока:

– Технически Варден прав. Но если назвать древний административный контур «железкой» при высокородных, они начинают скучать по дуэльным протоколам.

– Спасибо, – буркнул Сай.

– Не за что, продолжай, позор семьи Гринсволдов!

Сай сжал сухую ветку так, что она хрустнула.

– Перед колледжем наследника оформляют резервным администратором. Это процедура в родовом храме: отец, капеллан, жрецы храма Спиритус Квантум и два свидетеля. Обычно всё занимает несколько минут. Только у меня что‑то пошло не так.

– И тебя не подтвердило, – догадался Вик.

Сай хмуро кивнул. Выглядел он так, будто проглотил что‑то колючее.

– Я положил ладонь на интерфейс. Спиритус проверил профиль. И выдал отказ.

Он произнёс это вроде бы спокойно, но Вик явственно расслышал в его словах застарелую горечь.

– Какой отказ? – спросила Эль.

Сай посмотрел на неё.

– «Субъект Сайрус Гринсволд не подтверждён в статусе резервного администратора. Наследный доступ не открыт».

Эль приподняла бровь:

– То есть ваша святая машина сказала: этот не годится?

– Примерно.

– И все сразу начали вести себя так, будто ты заразный?

Сай усмехнулся одним краем рта:

– Быстро ты разобралась в высокородных обычаях.

Костёр щёлкнул. Искра взлетела вверх и растаяла в светлом мареве кенианской ночи.

– У нас это называют непризнанностью – это если вежливо. Иногда грубее: отвержением. А совсем прямо – порчей крови.

– И отчего такое бывает?

– Точно неизвестно. Так случается даже в очень старых семьях. Древний запрет. Ошибка в родовом контуре. Сбой записи. Спорная линия. Чужое вмешательство. Капелланы умеют говорить много слов, когда не знают ответа.

– И что предпринял твой отец? – спросил Вик.

Сай опустил глаза.

– Сначала решил всё скрыть. Я был единственным наследником. Уйди новость сразу – соседи набросились бы ещё тогда. В колледж меня не отправили. Сказали – семейные обстоятельства. Потом – здоровье. А потом просто перестали что‑либо говорить.

– И тебя оставили дома?

– Да. Как вещь, которую жалко выбросить, но нельзя ставить на видное место.

Он бросил сломанную ветку в огонь.

Вик хотел что‑то сказать – и не нашёл что.

Эль нашла:

– Красиво живёте.

– Моя мать умерла девять лет назад, – продолжил Сай. – Отец женился второй раз. Детей у них долго не было. Слуги шептались, что мачеха не хотела. А когда стало ясно, что у меня непризнанность, она захотела очень быстро.

– Дай угадаю, – сказала Эль. – Родился младенец, тебя задвинули в дальний угол, а с ним теперь носятся как со святыми мощами.

Сай посмотрел на неё с уважением:

– Примерно так.

– Я выросла среди людей, которые дерутся за пайковые концентраты и свежую воду, – пожала плечами Эль. – Смотрю на высокородных – и вижу примерно то же самое.