Итак, Джози проводила дневные часы, медленно и осторожно перебирая в памяти время, проведенное в рабстве. Это было необходимо, она знала это, хотя ее разум сопротивлялся, побуждая ее отвернуться, как она часто делала на протяжении многих лет. Но... в некотором роде в этом отдаленном, незнакомом месте было безопаснее копаться в этих воспоминаниях. Ее ничто не отвлекало, только птицы, деревья и текущая вода, и это позволило ей очистить свой разум и проанализировать каждое ужасное воспоминание, которое вытаскивала из памяти, подвергая сомнению то, в чем никогда раньше не сомневалась.

А еще она наконец начала горевать. Не по ребенку — она скорбела и страдала по его потере, и до сих пор скорбит. Возможно, так будет всегда, и какая-то часть ее с этим смирилась. Но даже после того, как острая агония от потери ребенка утихла, Джози никогда не горевала о потере своей собственной жизни, своего взгляда на мир, будущего, которое она себе представляла, многих вещей, которые так и не смогла исследовать. Она снова научилась функционировать, преодолела худшую из травм, каждый день ставила одну ногу перед другой и жила новой жизнью, которую ей подарили, но никогда не позволяла своему разуму вернуться к тому времени, которое провела в заключении, где ее использовали и надругались над ней. Никогда не переживала боль от этого, одиночество, изнуряющий ужас и страх. Но теперь она это сделала. Не стала отгонять воспоминания, как делала множество раз. Она осталась наедине с каждым из них и позволила каждому из них стать ее спутником.

Джози закрыла глаза и вернулась в ту комнату, где провела десять мучительных месяцев. Увидела себя такой, какой была в начале — отчаявшейся и запуганной. Заново пережила изнасилования, голод, угасающую надежду и осознание того, что зачала. Вспоминала свои разговоры с Маршаллом, его поступки, его реакцию. Она собирала кусочки, которые, по ее мнению, могли быть важны, и то, что засунула в себя так глубоко, что даже не знала, есть ли к ним доступ.

При этом она ощущала присутствие Зака, который не вторгался в ее личное пространство, но и оставался поблизости. Если она позовет его, он тут же придет. Мой телохранитель. Осознание его присутствия рядом давало ей смелость исследовать собственное горе. Он дал ей мужество избавиться от воспоминаний, смотреть на них не как жертва, а как выжившая.

Но это было больно. О, боже, как же это было больно.

Девушка чувствовала безнадежность, ужас, полное и абсолютное одиночество того времени, которое провела, прикованная к стене и оставленная страдать. Она вспомнила дни, предшествовавшие рождению Калеба, и последующие. Позволила давно подавляемым эмоциям нахлынуть на нее, вырваться наружу, взорваться и рассеяться, задыхаясь и всхлипывая от мощи эмоциональной бомбы, которую взорвала. И все же, когда пыль рассеялась, наступил тихий покой: осколки ее души остались нетронутыми, омытые потоком слез. Ее шрамы нельзя было стереть, но, может быть, она смогла бы справиться с ними. Двигаться вперед, несмотря на них.

Джози присела на берегу ручья и, сняв туфли, окунула ноги в воду, чувствуя, как она скользит по ее коже, словно мокрый шелк. Слезы продолжали катиться по щекам, пока она сидела в очищающей воде, выпустив часть своей сдерживаемой боли, и ее тихие всхлипы смешивались с шумом текущей воды. Боль от воспоминаний захлестнула ее, уже не как цунами, а как нежный плеск волн, и девушка позволила себе почувствовать эту боль, подтянув ноги к груди и обхватив их руками, положив голову на колени и тихо плача. Это была знакомая поза, в которой она когда-то провела много часов, со скованной за спиной рукой.

Она почувствовала приближение Зака раньше, чем услышала его, и не удивилась, услышав мягкий хруст песка за спиной. Он сел рядом с ней на берегу и тихо обнял ее. Джози повернулась к нему, принимая его комфорт, его твердость, нежную заботу, с которой парень обнимал ее. После травмирующих воспоминаний нежность мужских прикосновений была именно тем, в чем нуждалось ее сердце, и она не могла об этом знать до его прихода. Они долго сидели так на берегу ручья, слезы Джози высыхали, а Зак продолжал гладить ее по волосам и шептать слова утешения, крепко обнимая ее, как будто никогда не собирался отпускать.

**********

В воздухе витал пикантный аромат соуса для пасты, а из радиоприемника на кухонной стойке доносились тихие нотки музыки в стиле кантри. Зак давно не видел портативных радиоприемников и редко слушал музыку в стиле кантри, но в чужой монастырь... И нельзя было отрицать, что эмоциональные напевы мужчины с хрипотцой в голосе подходили не только к обстановке деревенской хижины в горах Теннесси, но и к тихому, погруженному в себя, настроению Джози.

Он вспомнил, как обнимал ее на берегу ручья, пока она плакала, и у него сжалось сердце. И все же, как бы Джози ни демонстрировала свою полную печаль, в ее глазах была ясность, когда она откинулась назад и позволила ему вытереть слезы. Между ними возникла новая близость, на которую никто не обращал внимания. Но он чувствовал это — тонкую природу их меняющихся отношений, притяжение между ними, с которым, казалось, никто не знал, как справиться, его собственное сопротивление влечению к ней.

Не обращая внимания на то, что за связь с ней он мог потерять работу, Зак знал, что гудящее электричество, вибрирующее внутри него в ответ на ее притяжение, было совсем не простым, когда речь шла о желании женщины, прошедшей через то, что пережила Джози.

Это было чертовски сложно. Он хотел ее. И это означало, что он в полной заднице.

— Пахнет восхитительно.

Зак обернулся, когда Джози вошла в кухню.

— Надеюсь, ты голодна. Кажется, я приготовил столько, что хватит на целую армию. — Он махнул рукой на плиту, где в кастрюле варились спагетти. Буханка чесночного хлеба была в духовке, и Зак приготовил салат «Цезарь». Спасибо тому, кто запасся в коттедже продуктами, из них он приготовил простые блюда. Зак мог похвастаться несколькими талантами, но кулинария к ним не относилась.

Джози улыбнулась, едва заметно, но искренне. Ее глаза слегка покраснели от слез, но, несмотря на это, она выглядела бодрой и свежей, прямо из душа, в леггинсах и длинной толстовке, с распущенными волосами, обрамлявшими лицо.

Господи, как же она прекрасна.

— Вообще-то, — сказала девушка, подойдя к нему сзади. — Я умираю с голоду.

— Хорошо, — сказал он хриплым голосом, когда выглянула из-за него, чтобы посмотреть, что было на плите.

— Чем я могу помочь?

— Если хочешь, можешь разложить на столе салфетки и столовые приборы, — сказал Зак. — Все уже готово. Осталось только разложить по тарелкам.

Зак слил воду из макарон и принялся раскладывать ее по двум тарелкам, пока Джози раскладывала салфетки, столовые приборы и наливала им обоим стаканы с водой. Как бы ему хотелось, чтобы в доме был алкоголь. Ему не помешала бы пара бутылочек пива. Но пива не было, а он не собирался бросать Джози и бежать в город за алкоголем.

Они сели за стол, наложили салат и молча принялись за еду.

— Очень вкусно, — сказала Джози прожевав пасту. — Я не спросила, как все прошло сегодня утром.

Зак закончил жевать.

— Странно. — Он рассказал ей о матери Дианы, о том, что девушка была связана с наркотиками, исчезла, но никто не заявлял об ее исчезновении.

Глаза Джози расширились.

— Как такое вообще может быть? Никто не заявил, что она... пропала?

Мужчина покачал головой.

— Не знаю, как родители могут вот так просто списать своего ребенка со счетов, но именно это и произошло. Проблема в том, что мы не можем знать, связано ли ее исчезновение с пристрастием к наркотикам или же с ней случилось что-то более ужасное.

Джози покачала головой, выражение ее лица было печальным.

— Значит, не такой уж большой прорыв в этом деле.

— Нет, но я убедил ее мать заполнить заявление о пропаже человека. Здешняя полиция начнет расследовать это дело.