Потому что вязь на имени была намного хуже. Ее нельзя было снять как украшение.

Дальше читать нам не дали.

Где-то в глубине замка раздался крик.

Не детский плач. Не испуг. Взрослый женский голос:

— Воды! Быстрее!

Радана резко выпрямилась.

Я уже бежала к двери.

— Госпожа!

— Это со стороны детского крыла.

— Вам туда нельзя!

— Знаю.

По коридору мчались слуги. Один нес ведро, второй — плотное мокрое полотно. Запах дыма ударил почти сразу. Не сильный, но острый, свежий.

Я свернула за ними.

Радана догнала меня у лестницы и схватила за рукав.

— Если князь узнает...

— Он узнает в любом случае.

— Он запретил.

— Радана, там ребенок и огонь.

Она отпустила.

— Тогда не делайте глупостей быстро. Делайте умные вещи быстрее других.

Это был лучший совет, который я слышала в этом доме.

Мы добрались до решетки детского крыла. Сейчас она была открыта. Стражник у входа растерянно оглядывался, не понимая, кого остановить, если все бегут внутрь.

Я проскользнула мимо.

В детском крыле было светло и слишком жарко. На стенах горели защитные знаки, в воздухе висел дым. Из комнаты впереди доносились голоса.

— Княжна, стойте! Не двигайтесь!

— Уберите ее от окна!

— Не трогайте! Она вспыхнет сильнее!

Я вошла и увидела Миладу.

Девочка стояла посреди комнаты в алом платье. Вокруг нее горела занавеска. Огонь полз по ткани вверх, но не распространялся на дерево карниза. Он был неправильным — тонким, злым, с темными прожилками у основания.

Рядом суетились две няньки. Одна плакала. Вторая держала кувшин с водой, но не решалась плеснуть. У окна стояла Клариса, бледная, с идеально застывшим лицом.

Тихомир был у двери. Его держал за плечи наставник, сухой старик в сером.

— Отпустите! — дергался мальчик. — Она боится!

Милада не плакала.

Вот это было страшнее всего.

Она стояла совсем тихо, прижав руки к груди. Браслет на ее запястье светился красным. Под ним, по коже, бежали темные знаки. Каждый знак вспыхивал и гас, будто кто-то невидимый дергал за нитку.

Я поняла сразу.

Огонь вызвала не Милада.

Его вытолкнула вязь.

— Не лейте воду, — сказала я.

Нянька вздрогнула и чуть не выронила кувшин.

Клариса резко повернулась.

— Что вы здесь делаете?

— То, что сейчас нужно.

— Вам нельзя находиться в детском крыле.

— Потом обсудим.

Я не пошла к Миладе. Резкое движение могло испугать ее сильнее. Я опустилась на одно колено в нескольких шагах от огня, чтобы не нависать над ребенком.

— Милада, — позвала я спокойно. — Посмотри на меня.

Девочка не шевельнулась.

Огонь на занавеске поднялся выше. Ткань чернела, но не падала. Это точно была магическая вспышка, завязанная на страх.

— Не слушай ее! — крикнул Тихомир. — Милада, смотри на меня!

Милада дернулась, и браслет вспыхнул ярче. Огонь лизнул край ковра.

— Тихомир, тише, — сказала я.

— Не командуйте мной!

— Я не командую. Ты ее пугаешь.

Он замер, будто я ударила.

— Я не пугаю ее.

— Я знаю. Но она слышит не только тебя. Она слышит всех сразу.

Мальчик перестал дергаться. Наставник все еще держал его за плечи, но уже слабее.

Я снова посмотрела на Миладу.

— Я не подойду, пока ты не разрешишь. Просто кивни, если слышишь меня.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Потом девочка едва заметно кивнула.

В комнате кто-то выдохнул.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь посмотри на занавеску. Это не ты. Слышишь? Это не ты.

Браслет дернулся на ее руке красным кольцом.

Милада закрыла глаза.

— Не надо закрывать, — сказала я. — Я здесь. Тихомир здесь. Ты не одна.

Клариса шагнула ко мне.

— Прекратите. Вы не знаете, как обращаться с ее приступами.

Я не повернула головы.

— А вы знаете?

Она замолчала.

Я протянула руку ладонью вниз, не к девочке, а к полу перед собой. На камне были выбиты тонкие линии защиты. Их можно было использовать, если не пытаться подавить огонь силой.

— Милада, я сейчас нарисую знак. Он не коснется тебя. Он просто остановит огонь на ткани. Хорошо?

Девочка снова кивнула.

Я провела ногтем по собственной ладони. Слишком сильно. Кожа раскрылась, выступила кровь. Брачная печать на запястье тут же отозвалась болью, но я не стала смотреть на нее. Капля упала на камень.

Одна линия.

Вторая.

Круг не замкнутый — полукруг, чтобы огню было куда уйти. Острожские печати не душили стихию. Они давали ей границу и выход. Мама говорила: если запереть огонь без выхода, он найдет его в живом.

Я не собиралась делать Миладу выходом.

— Не двигайтесь, — прошептала одна из нянек.

— Я не двигаюсь, — ответила я и закончила знак.

Огонь дернулся.

Браслет на руке Милады вспыхнул так ярко, что девочка вскрикнула. Коротко, больно.

Тихомир рванулся вперед.

— Нет!

— Стой! — я впервые повысила голос.

Он замер на полушаге.

Я тут же снова заговорила с Миладой спокойно:

— Это браслет сердится, не ты. Смотри на меня.

Она открыла глаза.

Слезы стояли в них, но не падали.

— Молодец, — сказала я. — Теперь вдох. Не большой. Маленький. Вот так.

Я вдохнула сама, чтобы она видела.

Милада повторила.

Огонь на занавеске сжался. Темные прожилки у основания стали тоньше.

— Еще раз.

Она снова вдохнула.

Я коснулась пальцами крови на камне и повернула знак.

Пламя вытянулось в одну узкую ленту, скользнуло по краю моей печати и ушло в пустую бронзовую чашу у камина. Чаша вспыхнула красным, потом огонь погас.

Занавеска осталась висеть черной, обожженной, но комната больше не горела.

Никто не говорил.

Я медленно убрала руку от пола.

Слишком быстро вставать было нельзя. Перед глазами на миг потемнело. Простая печать не должна была так выматывать, но брачная связь сработала глубже. Значит, повреждение в браслете было сильнее, чем я думала.

Милада смотрела на меня.

Впервые без того полного, закрытого страха.

Не доверие еще. Нет. Просто удивление, что я не причинила ей боли.

— Все хорошо, — сказала я.

— Нет, — прошептал Тихомир.

Я повернулась к нему.

Мальчик стоял бледный, с дрожащими руками. Но смотрел он не на сестру.

На меня.

— Что вы с ней сделали?

— Остановила огонь.

— Вы тронули ее печать.

— Я тронула огонь.

— Браслет вспыхнул из-за вас!

— Браслет вспыхнул, потому что я помешала ему давить ее сильнее.

Он шагнул вперед.

Наставник попытался удержать, но Тихомир вывернулся.

— Лжете.

— Нет.

— Все лгут! — выкрикнул он. — Все говорят, что хотят помочь, а потом Миладе больно!

Милада дернулась, и я сразу увидела: браслет опять начал светиться.

— Тихомир, — сказала я тихо, — посмотри на ее руку.

Он не хотел. Не сразу. Но потом все-таки опустил взгляд.

Темные знаки под браслетом двигались.

Не как ожог. Как письмена.

Мальчик застыл.

— Это... — Он не договорил.

Клариса быстро подошла к Миладе и закрыла ее запястье рукавом.

— Хватит. Княжна устала.

— Не закрывайте, — сказала я.

— Вы и так сделали достаточно.

— Я сказала: не закрывайте.

Клариса выпрямилась. Ее лицо оставалось красивым, но мягкость исчезла.

— Напомнить вам, госпожа Веренская, что вы находитесь здесь против прямого запрета князя?

— Напомните. Но сначала объясните, почему у ребенка на руке движется чужая вязь.

— Вы не имеете права обвинять людей в том, чего не понимаете.

— Я понимаю печати.

— Но не понимаете детей.

Это попало точнее, чем она рассчитывала.

Потому что было отчасти правдой.

Я не знала этих детей. Не знала, что говорить им утром, что они едят на завтрак, как засыпают, по кому плачут, кого боятся. Я не знала, как Милада смеялась до смерти матери и смеется ли теперь вообще.