Я закрыла глаза.

— Вы ужасный человек.

— Витослав говорит, не самый худший.

— Витославу платят.

— Недостаточно, чтобы он лгал.

Я не хотела улыбаться.

Улыбнулась все равно.

Совсем слабо.

Когда открыла глаза, Радомир смотрел на меня так, что эта слабая улыбка исчезла сама. Не от страха. От того, что взгляд был слишком внимательным. Не княжеским. Не оценивающим. Он смотрел, будто пытался понять, в какой момент я стала для него не только причиной вопросов и носительницей нужной крови.

— Что? — спросила я.

Он не ответил сразу.

Потом сказал:

— Я начал ждать вашего голоса в доме.

Я замерла.

— Моего?

— Да.

— Потому что я спорю?

— В том числе.

— Какая странная потребность.

— Я тоже так подумал.

Голос был сухим, но в нем не было насмешки.

Только признание, которое далось ему трудно.

— Сначала я ждал его, чтобы понять, где вы снова нарушили запрет, — продолжил он. — Потом — чтобы знать, что вы еще в замке. После восточной башни... чтобы убедиться, что вы очнулись.

Я не знала, что сказать.

Правильных слов не было. Красивых я не хотела. Легкие сейчас прозвучали бы ложью.

— Я не должна становиться еще одной вашей ответственностью, — сказала я наконец.

— Уже стали.

— Это не утешает.

— Меня тоже.

Мы смотрели друг на друга в полутьме старого хода. За стенами где-то шли люди, искали нас, искали следы, готовили новые обвинения. В детском крыле спали или не спали дети. Лавр, наверное, уже собирал следующие слова.

А здесь, в узкой галерее, было так тихо, что я слышала дыхание Радомира.

— Вы боитесь? — спросила я.

— За вас?

— Вообще.

Он чуть склонил голову.

— Да.

Ответ был коротким.

Настоящим.

— Я тоже.

Он сделал шаг ближе.

— Вы редко это признаете.

— А вы часто?

— Нет.

— Тогда мы оба плохо обучены простым вещам.

— Возможно.

Он протянул руку, но остановился, не коснувшись моего лица.

Вот это движение оказалось опаснее прикосновения.

Потому что в нем был выбор.

Не взять.

Спросить без слов.

Я могла отвернуться. Могла встать. Могла сказать, что сейчас не время, не место, что между нами слишком много боли, лжи, чужой крови, детей, Аурики, договора.

Все это было правдой.

И все же я не отвернулась.

Радомир коснулся моей щеки пальцами. Осторожно, словно боялся не моей хрупкости, а своего права на этот жест.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, он был ближе.

— Я не прошу доверять мне, — сказал он тихо.

— Хорошо. Потому что я бы отказала.

— Знаю.

— И не прощаю вас.

— Знаю.

— И это ничего не решает.

— Да.

Но его рука все еще была у моей щеки.

А моя ладонь уже лежала на его запястье.

Я не помнила, когда коснулась его сама.

Он наклонился медленно. Настолько медленно, что у меня было время остановить.

Я не остановила.

Наши губы почти встретились.

Почти.

И в этот момент брачная печать на моем запястье вспыхнула болью.

Не теплом.

Болью.

Резкой, черной, холодной.

Я дернулась, схватившись за руку.

Радомир тут же отступил.

— Что?

Ответить я не успела.

Где-то далеко, но не внизу, а выше, в жилом крыле, ударил тревожный колокол.

Один раз.

Второй.

Третий.

Радомир побледнел.

— Детское крыло.

Мы уже бежали.

Не по главному коридору. По старому ходу, который выводил к жилым покоям. Радомир шел первым, теперь не скрывая огонь в руке. Пламя было маленьким, но злым. Я едва успевала за ним, придерживая платье и стиснув зубы, потому что брачная печать больше не просто болела.

Она тянула.

К Миладе.

К Тихомиру.

К страху.

Мы вылетели из скрытой панели в пустой коридор, где уже бежала стража. Один из людей Витослава едва не врезался в Радомира и тут же побледнел.

— Князь!

— Что?

— Детское крыло заперто изнутри. Двери не открываются. Огонь...

Он запнулся.

— Какой огонь? — спросил Радомир.

Стражник посмотрел на меня, потом снова на князя.

— Черный.

Мы свернули к лестнице.

Внизу уже был Савва. Он бежал со стороны лекарского крыла, на ходу застегивая сумку. Радана появилась следом, бледная, но собранная. Витослав был у решетки детского крыла, и по его лицу я поняла: все хуже, чем сказал стражник.

Решетка была закрыта.

За ней горел свет.

Не красный.

Черный огонь не похож на обычное пламя. Он не дает тепла. Не трещит. Не танцует по ткани. Он стоит, как живая тень, и пожирает не дерево, а силу.

За решеткой, в глубине коридора, я услышала крик Тихомира.

— Милада!

Радомир ударил по замку огнем.

Черное пламя за решеткой поднялось выше.

Я схватила его за руку.

— Нет! Ваш огонь его кормит!

Он замер.

На лице была такая ярость и такой страх, что мне стало больно смотреть.

— Мои дети там.

— Знаю. Поэтому не кормите ловушку.

Витослав уже пытался открыть решетку механически, но металл не поддавался. Савва стоял у стены, сжимая сумку.

— Ясения, — сказал Радомир.

В этом имени было все: приказ, просьба, доверие, страх.

Я подошла к решетке.

Черный огонь за ней шевельнулся.

Брачная печать на моем запястье стала ледяной.

И я поняла: связку из брачной чаши не просто проверили.

Ее перевели на детей.

Пока мы искали кровь в Зале Первого Пламени, кто-то запер наследников в ловушке, которую красный дракон не мог сжечь.

По ту сторону решетки снова закричал Тихомир.

А потом я услышала тихий, сорванный, почти забытый детский голос:

— Больно...

Милада.

Она заговорила.

От боли.

Радомир ударил кулаком по металлу.

— Открывай.

Я положила ладонь на холодную решетку и впервые за все время не стала считать цену заранее.

Детское крыло горело черным.

Глава 14. Черный огонь

Черный огонь не бился о решетку.

Он ждал.

Стоял по ту сторону, застывшими темными языками тянулся вдоль стен детского крыла, скользил по полу и поднимался к потолку там, где обычное пламя давно бы сожрало дерево, ткань и воздух. Но занавеси не горели. Панели не трещали. Камень не краснел от жара.

Этот огонь ел другое.

Я поняла это почти сразу, когда положила ладонь на решетку.

Он тянул силу.

Из стен. Из старых печатей. Из живой крови за дверями.

И из детей.

— Не бейте по нему пламенем, — сказала я.

Голос прозвучал спокойно только потому, что страх уже не помещался в словах.

Радомир стоял рядом. В его глазах горело красное, но рука, сжатая в кулак, оставалась опущенной. Он держал себя так, будто каждое мгновение без действия давалось больнее ожога.

— Открывайте, — произнес он.

— Замок не удерживает дверь. Его держит связка.

— Какая?

Я провела пальцами по холодному металлу, не касаясь черного пламени за решеткой. На внутренней стороне проступали тонкие серые линии. Они шли от замка к полу, потом дальше — в глубину детского крыла.

К детям.

— Та же пепельная связка, что была в чаше, — сказала я. — Только переведенная на детские печати.

Савва за моей спиной выругался коротко и тихо.

Витослав дернул решетку еще раз. Металл не поддался. Только черный огонь за ним стал выше.

— Физически ломать нельзя, — сказала я. — Чем сильнее давление, тем плотнее замкнется.

— Значит, не ломать, — ответил Витослав. — Что делать?

Вот это было новым.

Они спрашивали не у князя.

У меня.

Я достала из рукава сверток Раданы. Соль, мел, нить. И моя кровь, которую я уже слишком часто отдавала этому дому.

Савва увидел иглу в моей руке.

— Нет.

— Да.

— Вы не выдержите.