— Я не пришел жаловаться.

— Хорошо.

— И не благодарить.

— Тоже хорошо.

Он нахмурился.

— Вы всегда так отвечаете?

— Когда человек не хочет, чтобы его заставляли говорить лишнее, — да.

Тихомир отвел взгляд к камину.

Огонь там был маленький. Я велела оставлять совсем слабый, чтобы не раздражать брачную печать после башни. Сейчас этот тихий огонь отражался в глазах мальчика.

— Вы правда думаете, что я не виноват? — спросил он.

Я не стала сразу отвечать.

Он напрягся.

— Если скажете «конечно», я уйду.

— Тогда не скажу.

Он посмотрел на меня резко.

Я села напротив, не ближе.

— Я не знаю всей правды о той ночи, Тихомир. И не буду делать вид, что знаю. Но я знаю другое: взрослые любят отдавать детям вину, которую не могут вынести сами.

Он молчал.

— Ты был ребенком. Ты и сейчас ребенок, хотя очень стараешься выглядеть иначе. Ты не мог отвечать за решения людей, которые были старше, сильнее и имели власть в этом доме.

— Я должен был защитить Миладу.

— Ты защищал.

— Плохо.

— Как умел.

Он дернулся, будто эти слова ударили сильнее резкости.

— Мама сказала мне увести ее, — прошептал он.

Я замерла.

— Когда?

Тихомир смотрел в камин.

— В ту ночь. Я проснулся, потому что Милада плакала. Не громко. Так, будто не хотела, чтобы услышали. Я пошел к ней. В коридоре была няня, но она спала на стуле. Я подумал, что она выпила сонный настой. Тогда еще не понял. Потом увидел маму.

Он говорил тихо, быстро, боясь остановиться.

— Она была в алом платье. Волосы не убраны. Она держала Миладу за руку и сказала мне: «Тихомир, не шуми. Возьми сестру и иди в западный проход». А потом...

Он сжал пальцы здоровой руки.

— Потом что?

— Потом появился человек.

Я не двигалась.

Даже дышать старалась тише.

— Я не видел лица. Он стоял в тени у двери. Но у него на руке был перстень. Черный. Я смотрел на него, потому что он держал Миладу слишком крепко.

— Он вел ее?

Тихомир кивнул.

— Сначала. Потом мама оттолкнула его руку. Сказала, что дети не будут частью клятвы. Я не понял. Милада плакала. Я взял ее, как мама сказала, но она вырвалась. Побежала к маме. А потом начался огонь.

Он закрыл глаза.

— Я испугался.

Слова были совсем тихими.

— Я спрятался за колонной. Мама кричала, чтобы я бежал. Я не побежал. И не помог. Просто стоял.

— Тихомир...

— Нет. Вы хотели правду? Вот она. Я стоял. А потом стало много дыма, и кто-то ударил меня по голове или я сам упал. Когда проснулся, был в своей комнате. Мне сказали, что я спал всю ночь.

Он открыл глаза.

В них не было слез. Только сухая, старая вина.

— Но я не спал.

Я медленно выдохнула.

Теперь я понимала, почему ему так нужно было быть сильным. Если ребенок годами считает, что однажды уже не смог, он будет снова и снова бросаться в огонь, лишь бы доказать, что теперь сможет.

— Ты говорил это отцу?

— Нет.

— Почему?

— Лавр сказал, что если я буду повторять сны, Миладе станет хуже.

Холод прошел по спине.

— Лавр?

Тихомир кивнул.

— Он сказал, что иногда дети помнят не правду, а страх. И что отец уже потерял маму. Ему нельзя дать еще и безумного сына.

Я закрыла глаза на мгновение.

Не от слабости.

Чтобы не сказать при ребенке то, что думала о Лавре Рогнедине.

— Ты не безумен, — произнесла я.

— Откуда вы знаете?

— Потому что страх не делает память ложью. Он делает ее тяжелой.

Тихомир смотрел на меня долго.

— Вы скажете отцу?

Вот он.

Вопрос, которого я ждала и боялась.

— Да, — ответила я честно.

Он вскочил.

— Нет!

— Тихомир, это важно.

— Я знал! Вы как все!

— Сядь.

— Не приказывайте мне!

— Тогда стой и слушай. Я не побегу к нему сейчас, не вытащу тебя в зал совета, не заставлю повторять при Лавре. Но твой отец должен знать, что тебе угрожали молчанием. И Миладу нужно защитить от человека с черным перстнем.

— Он мне не поверит.

— Поверит.

— Вы не знаете.

— Сегодня он поверил плите. Вчера поверил письму Аурики. До этого поверил рисунку Милады. Он медленно учится, но учится.

Тихомир стоял у двери, дышал часто.

— Я не хочу, чтобы он смотрел на меня так.

— Как?

— Будто я сломался.

Я поднялась и остановилась на расстоянии.

— Тогда мы скажем ему так, чтобы он увидел не сломанного сына, а мальчика, который слишком долго один держал чужую правду.

Он отвернулся.

— Вы умеете говорить так, что звучит почти не противно.

— Сочту за похвалу.

Тихомир фыркнул.

Совсем коротко.

Потом снова стал серьезным.

— Если вы обманете меня...

— Не обману.

— Все так говорят.

— Знаю. Поэтому смотри не на мои слова. Смотри на то, что я сделаю.

Он открыл дверь.

На пороге остановился.

— У него был не просто черный перстень, — сказал он, не оборачиваясь. — Там был камень. Внутри как будто пепел.

После этих слов он вышел.

Дверь закрылась тихо.

А я осталась стоять посреди комнаты и понимала: Тихомир только что дал нам не детский страх.

Он дал описание вещи, которую взрослый мог спрятать, сменить или уничтожить.

Черный перстень с пеплом внутри.

Теперь нужно было найти человека, который когда-то носил его в восточной башне.

Глава 10. Черный перстень

Утро принесло не ответы, а список.

Витослав положил его на мой стол сразу после завтрака. Три листа, исписанные ровным почерком. Имена, должности, родовые знаки, описания перстней, которые носили советники, старшие жрецы, начальники стражи и близкие к семье Веренских люди за последние десять лет.

Я стояла у окна, еще не успев допить травяной настой Саввы, и смотрела, как начальник стражи аккуратно прижимает листы к столешнице.

— Это все? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это то, что удалось собрать за ночь без шума.

— Вы не спали?

— В замке и без меня много людей, которые умеют спать вместо дела.

Радана, стоявшая у шкафа, тихо хмыкнула.

Витослав сделал вид, что не слышит.

Я подошла к столу. На первом листе было имя Лавра Рогнедина. Напротив — перстень с родовым знаком: темно-красный камень, золотая оправа, знак Рогнединых. Ни слова о черном перстне.

— Слишком чисто, — сказала я.

— Потому что официально у Лавра никогда не было черного перстня.

— А неофициально?

Витослав достал из внутреннего кармана еще один лист. Не такой аккуратный. На нем было всего несколько строк.

— Три служанки помнят, что сразу после смерти княгини Аурики старший советник перестал носить старый перстень. Две говорят, камень был темный. Одна сказала — черный с серой искрой внутри.

Я подняла глаза.

— С серой искрой.

— Она описала это так: «будто в камне застрял пепел».

Тихомир не придумал.

Я села, потому что ноги на миг стали слабыми. Не от страха. От того чувства, когда разрозненные осколки вдруг складываются в форму, и эта форма оказывается хуже, чем ты успела представить.

Черный перстень с пеплом внутри.

Милада рисовала руку с черным кольцом.

Тихомир видел в восточной башне человека, который держал сестру.

Аурика писала: «Не доверяй Лавру».

— Служанки готовы это повторить? — спросила я.

Витослав посмотрел на меня так, будто ответ и так был ясен.

— Нет.

— Боятся.

— У одной сын в страже. У второй сестра на кухне. Третья служила прежде в доме Рогнединых.

— Значит, свидетельства пока не доказательство.

— Пока нет.

Радана подошла ближе.

— А если найти сам перстень?

— Если он еще существует, — сказал Витослав.

— Люди редко уничтожают вещи, через которые держат власть, — ответила она.