Никто не сказал ни слова.

Лавр вздохнул.

— Радомир, если теперь каждую бумагу с моей подписью будут превращать в заговор, мы не сможем управлять замком.

— Возможно, именно поэтому вы подписывали слишком много, — ответил Радомир.

Впервые за все время голос Лавра потерял мягкость.

— Ты забываешь, кто удержал этот дом после смерти Аурики.

— Нет. Я как раз начал вспоминать, кто оказался рядом со всем, что причинило боль моим детям.

Лавр побледнел.

Но быстро взял себя в руки.

— Я служил твоему роду дольше, чем госпожа Веренская живет на свете.

— Тогда вам будет легче объяснить каждую подпись.

Это было не обвинение.

Еще нет.

Но уже вызов.

Радомир приказал заменить плиту и отменить тренировку. Я решила, что на этом все закончится.

Ошиблась.

— Нет, — сказал Тихомир.

Все повернулись к нему.

Он стоял в центре круга, с прямой спиной и яростью в глазах.

— Я буду тренироваться.

— Не сегодня, — сказал Радомир.

— Сегодня.

— Тихомир.

— Вы хотите показать им, что я слабый? Что без правильной плитки, без лекаря, без новой жены я не могу даже мишень зажечь?

Радомир сделал шаг вперед.

— Я хочу, чтобы ты не пострадал.

— Я уже пострадал!

Голос мальчика сорвался.

Маленькая вспышка огня пробежала по его пальцам. Ратибор дернулся, но Радомир остановил его жестом.

— Все говорят, что я наследник, — продолжил Тихомир. — Что должен держать пламя, держать сестру, держать имя. А потом говорят: не стой, не делай, не злись, не помни. Я буду тренироваться.

Я увидела, как линия на поврежденной плите начала светиться.

— Тихомир, выйди из круга, — сказала я.

Он резко посмотрел на меня.

— Вы тоже?

— Да. Потому что круг сейчас отвечает на твою злость.

— Пусть отвечает.

Он повернулся к мишени.

Радомир двинулся, но я сказала:

— Не входите.

— Он мой сын.

— Если вы войдете с открытым пламенем, плита вернет удар в него.

Радомир застыл.

На это ушло одно мгновение.

Тихомиру хватило.

Он выбросил руку вперед.

Огонь сорвался с ладони сильный, яркий, слишком взрослый для мальчика. Ударил в мишень. Та вспыхнула. На миг все было правильно.

А потом третья плита ответила.

Пламя вернулось дугой.

Не к мишени.

К Тихомиру.

Он успел поднять руку, но не успел закрыться полностью. Огненная дуга ударила в рукав, в плечо, скользнула к лицу. Мальчик вскрикнул — не от страха, от боли и ярости.

Радомир рванулся вперед.

— Не пламенем! — крикнула я.

Он услышал.

Не ударил.

Просто шагнул в круг и закрыл сына собой от второй дуги, не выпуская огня. Ткань его камзола задымилась у края, где еще не зажил вчерашний ожог.

Я бросилась к плите.

Кровь использовать было нельзя. Мне Савва запретил, и в этот раз он был прав. Но в песчаном ящике стояла соль для обрыва тренировочных линий. Я схватила горсть и бросила на неправильный изгиб.

Печать зашипела.

Не погасла.

Я подцепила ножом край резьбы и провела короткую линию к песчаному выводу. Не красиво, не по правилам, но правильно по смыслу. Пламя дернулось, ударило в сторону и ушло в песок.

Двор выдохнул.

Тихомир стоял на коленях.

Радомир держал его за плечи. Мальчик пытался вырваться.

— Отпустите!

— Нет.

— Отпустите!

— Тихомир.

— Я не слабый!

— Я знаю.

— Не знаете!

Голос мальчика треснул.

И вдруг он заплакал.

Не громко. Не по-детски. Сухо, зло, пытаясь остановиться после каждого вдоха. Но слезы все равно шли.

Радомир не обнял его сразу.

Я видела, как он борется с собой. С привычкой держать дистанцию, с желанием приказать сыну взять себя в руки, с собственной неловкостью перед чужими взглядами.

Потом он сделал единственное правильное.

Снял с плеча плащ и накинул Тихомиру на спину, закрывая его от всех.

— Все уйти, — сказал он.

Лавр хотел что-то сказать.

— Все, — повторил Радомир.

Теперь в голосе был дракон.

Люди ушли быстро. Ратибор выглядел так, будто за один день постарел. Витослав лично вывел советников со двора, оставив только Савву, которого уже позвали, и меня у края круга.

Я собиралась тоже уйти.

Тихомир вдруг сказал из-под плаща:

— Она пусть останется.

Я не сразу поняла, что речь обо мне.

Радомир понял раньше.

— Хорошо.

Савва осмотрел плечо мальчика. Ожог был неглубокий, больше удар по коже и страху, чем настоящая рана. Но для Тихомира это явно значило не меньше, чем если бы у него отняли часть силы.

— Перевязка вечером, — сказал лекарь. — И сегодня без пламени.

— Знаю, — буркнул Тихомир.

— Рад слышать, что хоть кто-то из Веренских знает слово «нельзя».

Радомир посмотрел на него.

Савва даже не моргнул.

— Князь, это касается и вас. Плечо снова открылось.

— Потом.

— Конечно. Любимое слово всех, кого мне потом приходится собирать по частям.

В другой день я, возможно, улыбнулась бы.

Сегодня не смогла.

Когда Савва ушел, Радомир сел на каменную скамью у стены. Тихомир стоял перед ним, с перевязанной рукой и упрямо опущенной головой.

— Почему ты не сказал о срывах? — спросил Радомир.

— Говорил наставнику.

— Мне.

— Вы были заняты.

Взрослая фраза.

Слишком больная.

Радомир медленно выдохнул.

— Это не ответ.

— Ваши ответы мне тоже не нравятся.

Я увидела, как Радомир сжал пальцы.

Но голос его остался ровным.

— Ты прав.

Тихомир поднял голову.

— Что?

— Я сказал: ты прав. Я спрашивал у наставников и лекарей, но мало спрашивал у тебя.

Мальчик смотрел так, будто не доверял словам. И имел право.

— Это не значит, что можно было оставаться в круге после запрета, — продолжил Радомир. — Ты мог погибнуть.

— Я хотел доказать...

— Кому?

Тихомир замолчал.

Радомир ждал.

Я тоже молчала. Хотя мне хотелось уйти. Не потому, что неважно. Наоборот. Это был их разговор, отец и сын, и я не должна была становиться между ними даже хорошим намерением.

Но Тихомир сам попросил меня остаться.

— Всем, — сказал он наконец. — Вам. Ей. Им. Себе.

На «ей» он не посмотрел в мою сторону, но я поняла.

— Ты не обязан доказывать болью, что достоин быть наследником, — сказал Радомир.

— Тогда почему меня все время учат терпеть?

Радомир не нашел быстрый ответ.

И это, возможно, было лучшим ответом.

Позже, когда Тихомира увели отдыхать, меня проводили в покои. День к тому времени стал тяжелым и мутным, как вода после пожара. Я почти не чувствовала ног. Плечи болели так, будто огненная дуга ударила не мальчика, а меня.

Радана встретила меня у двери.

— Живы?

— Все пока да.

— Это уже лучше, чем я ожидала.

— Не смешно.

— Я и не смеялась.

Она помогла снять платье, принесла воду, заставила выпить настой Саввы. Я думала, что после этого усну сразу, но сон не приходил.

Перед глазами стоял Тихомир в тренировочном круге.

«Я не слабый».

Сколько раз взрослые путают детскую злость с дурным характером, потому что так удобнее не видеть страх?

Ночью в дверь постучали.

Не Радана.

Не стража.

Я знала это по звуку.

Три коротких удара. Пауза. Еще один.

Я накинула халат и открыла.

В коридоре стоял Тихомир.

Один.

В темной рубахе, с перевязанным плечом, бледный и злой от того, что пришел. За его спиной стражники смотрели в стороны с таким старанием, что я сразу поняла: Витослав либо разрешил, либо сделал вид, что не заметил.

— Можно? — спросил Тихомир.

Он произнес это так, будто слово давалось хуже любой тренировки.

Я отступила.

— Да.

Он вошел, но остался у двери. Сел только после того, как я указала на кресло. И даже тогда сел на самый край.