Я могла бы сказать, что я теперь жена их отца. Что имею право хотя бы спросить, почему ребенок плачет ночью. Но это право было пустым. Дети не выбирали этот брак. Их не спрашивали. Меня тоже, но моя обида сейчас не имела значения.

— Хорошо, — сказала я тише. — Я не подойду.

Тихомир недоверчиво смотрел на меня.

Я раскрыла ладонь. Красная бусина лежала на коже, маленькая, теплая, будто ее только что сняли с платья.

— Это ваше?

Милада медленно подняла глаза.

В них было столько страха, что я сразу убрала ладонь ниже, чтобы не вынуждать ее тянуться.

— Я оставлю здесь.

Я положила бусину на каменный выступ у решетки.

Милада смотрела на нее, но не двигалась.

— Вернитесь в покои, госпожа Веренская.

Голос Радомира раздался за моей спиной.

Я не обернулась сразу. Сначала посмотрела на детей. Тихомир изменился мгновенно: вытянулся, сжал губы, спрятал страх под злостью. Милада снова опустила голову.

Только после этого я повернулась.

Радомир стоял в нескольких шагах от меня. Без плаща, в темной рубахе, с распущенными у воротника завязками. Он выглядел так, будто тоже не спал. Или спал слишком мало, чтобы это можно было назвать отдыхом.

За его плечом замер начальник стражи. Высокий мужчина лет сорока с короткими русыми волосами и внимательным взглядом. На поясе у него не было меча, но я почему-то не сомневалась: если понадобится, он справится и без него.

— Я услышала крик, — сказала я.

— В замке много звуков.

— Детский крик не спутаешь с дверной петлей.

Начальник стражи едва заметно поднял бровь. Радомир не изменился в лице.

— Тихомир, уведи сестру.

— Отец...

— Сейчас.

Мальчик бросил на меня короткий взгляд. Ненависти там было меньше, чем отчаяния. Но он послушался. Взял Миладу за плечи и повел прочь.

Девочка прошла два шага, остановилась, обернулась к выступу и быстро схватила бусину. Потом исчезла за дверью.

Решетка осталась между мной и пустым красным светом.

— Витослав, — сказал Радомир, не глядя на стражника, — проверьте детское крыло. Без шума. И пришлите лекаря к Миладе.

— Будет исполнено, князь.

Значит, он тоже видел.

Я повернулась к Радомиру.

— На ее руке ожог.

— Я сказал: лекаря пришлют.

— Когда ожог появляется вокруг запястья ровным кольцом, это не обычная детская травма.

Его глаза потемнели.

— Вы провели в моем доме меньше часа.

— Достаточно, чтобы увидеть плачущего ребенка.

— И достаточно, чтобы нарушить мой запрет.

Я выпрямилась. Холод камня уже пробрался в ступни, но отступать не хотелось.

— Вы предупредили меня не выходить. Не объяснили почему.

— В моем доме предупреждений достаточно.

— Для слуг, возможно.

Тишина стала плотной.

Витослав не пошевелился, но я почувствовала, как он смотрит на нас обоих. Может быть, ждал, когда дракон поставит на место новую жену. Может быть, уже считал, сколько стражников понадобится, если я окажусь совсем неразумной.

Радомир подошел ближе. Не резко. От этого было только тяжелее стоять на месте.

— Вы еще не понимаете, где оказались, Ясения.

— Понимаю лучше, чем вам кажется. Здесь дети плачут за решеткой, а взрослые называют это звуками замка.

На его лице ничего не дрогнуло.

Но в глазах на миг вспыхнуло красное.

Не ярость. Сила.

— Осторожнее.

— Я была осторожной всю жизнь, князь. Именно поэтому сейчас стою здесь, а не делаю вид, что сплю.

Он смотрел на меня долго. Так смотрят не на жену, не на женщину, а на задачу, которая отказалась решаться привычным способом.

Потом сказал:

— Вернитесь в покои. Утром вы получите правила замка. На этот раз письменно.

— А дети?

— Мои дети под моей защитой.

— Тогда почему Милада боится говорить?

Впервые я попала точно.

Это было почти незаметно: едва изменилось дыхание, чуть сильнее сжались пальцы. Но я увидела.

Радомир медленно произнес:

— Сегодня вы задали достаточно вопросов.

— Нет. Просто вы больше не хотите отвечать.

Он сделал шаг в сторону, открывая мне дорогу назад.

— Спокойной ночи, госпожа Веренская.

Я могла бы продолжить. Сказать еще что-нибудь резкое, правильное, бесполезное. Но за решеткой больше не плакали. Витослав уже ушел проверять детское крыло. Лекаря обещали прислать.

Для первой ночи в чужом доме я и так перешла слишком много границ.

Я подняла подол, чтобы не наступить на пепел, и пошла к своим покоям.

Радомир не проводил меня.

Но я знала: он смотрит мне вслед.

Утро началось не с солнечного света, а со стука в дверь.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Слишком высокий потолок. Чужой полог над кроватью. Каменный камин, в котором огонь горел ровно, будто его не касалась ночь.

Потом вспомнила все.

Зал Первого Пламени. Радомир. Дети за решеткой. Пепел.

— Госпожа Веренская? — осторожно позвали из-за двери. — Я могу войти?

Голос был женский. Не молодой, но и не старый. Спокойный.

— Войдите.

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в простом темно-сером платье. Каштановые волосы убраны под гладкий чепец, на лице ни подобострастия, ни любопытства. В руках — поднос с чашкой, маленьким кувшином и сложенным письмом.

Она поставила поднос на столик и поклонилась.

— Радана Плескова. Меня назначили к вам.

Назначили.

В этом замке даже людей подавали как часть порядка.

— Вы моя служанка?

— Если вам так удобнее это назвать.

Я села. Брачная печать на запястье больше не светилась, но кожа вокруг была чувствительной, как после ожога.

— А если не удобнее?

Радана посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Тогда я человек, который знает, где в этом доме чистое белье, кто из поваров пересаливает кашу и по какой лестнице лучше не ходить после полуночи.

Я невольно усмехнулась.

— Последнее особенно полезно.

— После сегодняшней ночи — да.

Значит, уже знают.

— В замке быстро расходятся слухи?

— В замке быстро расходятся шаги, госпожа. Слухи просто не отстают.

Радана сказала это ровно, без улыбки, но мне впервые за утро стало немного легче.

Она подала мне чашку.

— Настой. После брачной печати обычно болит голова.

— Обычно?

— Я не присутствовала на таком браке, но старшие женщины говорят, что бывает.

— А старшие женщины говорят, что делать, если огонь в чаше поднимается до свода?

Радана выдержала паузу.

— Старшие женщины сегодня молчат.

Вот это было честно.

Я взяла чашку. Настой пах горькими травами и медом.

— Князь велел передать правила?

Радана кивнула на сложенный лист.

— Да. И еще распорядок дня.

— Как любезно.

— Любезность тут ни при чем.

Я развернула письмо.

Почерк был ровным, жестким, без украшений. Радомир писал так же, как говорил: ничего лишнего.

Мне запрещалось входить в детское крыло без разрешения князя или начальника стражи. Запрещалось посещать восточную башню. Запрещалось обращаться к детям с вопросами о гибели их матери. Запрещалось входить в архив без сопровождения. Запрещалось отдавать распоряжения стражникам. Запрещалось покидать замок без уведомления.

В конце стояла сухая строка:

«Все ограничения введены ради вашей безопасности и безопасности наследников».

Я перечитала ее дважды.

— Меня сделали княгиней или пленницей?

Радана не отвела глаз.

— В этом доме иногда не видят разницы.

Хороший ответ. Опасный.

— Вам не стоит так говорить.

— Я сказала это не для стен.

Она подошла к шкафу и раскрыла створки. Внутри уже висели мои платья, аккуратно разобранные чужими руками.

— Сегодня вам следует надеть что-нибудь спокойное. Не свадебное. Не траурное. И лучше без открытых рукавов.

— Почему?

— На вашу печать будут смотреть.

Я опустила взгляд на запястье.