— Можно? — спросила она.

Одно слово.

Самое обычное.

И самое важное.

— Можно, — ответила я.

Радомир сразу поднялся, освобождая место. Но Милада не подошла к кровати сразу. Сначала посмотрела на отца.

Он сказал:

— Как хочешь, Мила.

Девочка кивнула и сделала несколько шагов.

Тихомир остался у двери, но я видела, как он напряжен. Он готов был броситься к сестре, если ей станет страшно. Просто теперь не мешал ей идти самой.

Милада подошла к кровати и остановилась.

— Больно? — спросила она.

— Уже меньше.

Она посмотрела на мою руку.

— Из-за меня.

— Нет.

— Из-за меня, — повторила она упрямо, и в этом упрямстве было что-то очень знакомое. Веренское.

Я осторожно повернула ладонь вверх.

— Милада, взрослые сделали тебе больно. А я решила помочь. Это не одно и то же.

Она нахмурилась.

— Но вы упали.

— Да.

— И спали.

— Да.

— Я звала.

Сердце сжалось.

— Я слышала не сразу. Прости.

Милада прижала куклу к груди.

— Я думала, вы уйдете.

Я вспомнила платок. «Останься».

— Я обещала остаться.

— Взрослые иногда обещают, а потом...

Она не договорила.

Не нужно было.

Радомир стоял у окна, совсем тихий. Эти слова били и по нему тоже.

— Я останусь, — сказала я. — Но не потому, что должна. Потому что хочу.

Милада смотрела долго.

Потом очень осторожно спросила:

— Сегодня можно мне остаться у вас до утра?

Савва сразу издал протестующий звук.

— Княжна...

Радана наступила ему на ногу.

— Ой, — сказала она ровно.

Савва замолчал.

Тихомир у двери быстро сказал:

— Я тоже останусь в кресле. Чтобы она не мешала.

— Чтобы я не мешала? — Милада повернулась к нему.

Он смутился.

— Ну... чтобы тебе не было страшно.

— Я не боюсь.

— Хорошо.

— Но останься.

— Ладно.

Радомир посмотрел на Савву.

Лекарь поднял руки.

— Нет. Я против. Категорически. Но если все равно никто не слушает, то хотя бы не трогать раны, не прыгать на кровати, не рассказывать страшные истории и не давать госпоже Веренской отвечать на сто вопросов.

Тихомир спросил:

— А на пять можно?

Савва посмотрел на него.

— На два.

— На три.

— Княжич, вы торгуетесь с лекарем.

— Значит, два с половиной?

Милада вдруг тихо рассмеялась.

Совсем коротко.

Сорванно.

Но это был смех.

В комнате все замерли.

Радомир отвернулся к окну слишком резко. Радана прижала ладонь к губам. Савва сделал вид, что проверяет склянку. Тихомир смотрел на сестру так, будто она только что зажгла солнце в ладонях.

Милада испугалась внимания и спряталась за куклу.

Я сказала как можно спокойнее:

— Два с половиной вопроса — это справедливо.

Тихомир кивнул очень серьезно.

— Тогда первый. Вы правда останетесь?

Я посмотрела на Радомира.

Потом на детей.

— Да.

— Второй, — сказал он. — Вы будете теперь жить в этих покоях?

Радомир кашлянул.

Савва очень заинтересовался потолком.

Я почувствовала, что краснею.

— Это относится к половине вопроса, — сказала я.

— Почему?

— Потому что ответ пока обсуждается.

Тихомир подозрительно посмотрел на отца.

— Вы опять не договорились?

Радомир ответил спокойно:

— Мы договорились, что Ясения сама решит, где ей удобно.

Мальчик помолчал.

Потом кивнул.

— Нормально.

От него это звучало как высокая похвала.

Милада поднялась на цыпочки и положила куклу на край моей кровати.

— Она тоже останется.

— Конечно.

— И красная лента.

— Обязательно.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Вы не мама.

В комнате снова стало тихо.

Не страшно.

Важно.

Я ответила:

— Я знаю.

— Мама — Аурика.

— Да.

— Но вы... — Милада нахмурилась, подбирая слово. — Вы рядом.

Я почувствовала, как в горле стало тесно.

— Да, Мила. Я рядом.

Она кивнула, будто именно это и хотела проверить.

Потом осторожно забралась на край кровати, свернулась у моей стороны, не задевая раненую руку, и положила голову на подушку рядом. Тихомир сел в кресло, пытаясь выглядеть так, будто его сюда приставили охранять, а не потому, что он тоже боялся уходить.

Радомир стоял у окна и смотрел на нас.

Я видела его лицо.

И впервые в нем не было только вины.

Там была боль. Усталость. Нежность, с которой он еще не умел обращаться. И осторожная надежда, почти невозможная после всего, что случилось.

— Радомир, — сказала я тихо.

Он подошел.

— Да?

— Вам тоже нужен покой.

Савва оживился:

— Наконец в этой комнате появился разумный человек.

Радомир посмотрел на кресло у другой стороны кровати.

— Я посижу.

— Это не покой.

— После последних дней — почти.

Я не стала спорить.

Милада уже закрывала глаза. Тихомир держался из последних сил, но тоже клевал носом. Радана подложила ему под спину плед. Савва бурчал, но огонь в камине поправил сам, чтобы в комнате было теплее.

Ночь пришла тихо.

Без пепла.

Без тревожного колокола.

Без шагов у тайной панели.

Я лежала, чувствуя рядом легкое дыхание Милады, присутствие Тихомира в кресле, тепло Радомира у другой стороны кровати и ровный стук брачной печати на запястье.

Еще ничего не было просто.

Лавра ждал суд. Кларису — правда, которую ей придется сказать до конца. Детей — долгий путь из страха. Радомира — жизнь без прежней неуязвимой силы. Меня — выбор, который нужно будет подтверждать не словами, а днями.

Но впервые с того вечера, когда меня привезли к воротам красного замка как долг по договору, я не чувствовала себя вещью, поставленной в чужой дом.

Я была здесь.

Не потому, что меня привезли.

Потому что осталась.

Эпилог. Мачеха наследников

В замке Веренских больше не запирали детское крыло на ночь.

Сначала слуги ходили мимо открытой решетки так осторожно, будто ждали, что она сама захлопнется им вслед. Потом привыкли. Через месяц никто уже не вздрагивал, когда Милада выходила в коридор с куклой под мышкой, а Тихомир спорил с наставником прямо у дверей, не боясь, что за это его снова отправят «держать себя в руках».

Я привыкала медленнее всех.

Не к открытым дверям.

К тому, что теперь имела право открывать их сама.

— Нет, Мила, эта линия не запирает, — сказала я и подвинула к ней лист. — Она удерживает край. Видишь? Если замкнешь круг полностью, печать станет давить. А нам нужно дать огню место для выхода.

Милада сидела напротив меня за широким столом в бывшей малой игровой. Теперь эту комнату переделали в учебную: полки с книгами, ящики с мелом, каменными пластинами, тканями, учебными чашами и простыми деревянными игрушками. Не все игрушки были новыми. Обгоревшую куклу Милады мы не выбросили. Она лежала в стеклянной шкатулке рядом с письмом Аурики, копией, не оригиналом. Не как страшная память, а как доказательство: маленькая вещь может сохранить большую правду.

— Если оставить выход, огонь убежит, — сказала Милада.

Она говорила все еще тихо. Иногда коротко. Иногда застревала на середине фразы и смотрела на нас, ожидая, что кто-то начнет торопить.

Никто не торопил.

— Не убежит, — ответил Тихомир, не поднимая головы от своей пластины. — Если правильно поставить границу.

— Ты сам вчера сжег край листа.

— Потому что Радомир отвлек.

Я подняла бровь.

— Радомир?

Тихомир тут же стал очень занят мелом.

— Отец, — поправился он.

Сидевший у окна Радомир даже не поднял глаз от документов.

— Я отвлек тем, что вошел в комнату.

— Громко вошли, — буркнул Тихомир.

— Это называется «открыл дверь».