— Госпожа Веренская уходит, — сказал Радомир.

Витослав кивнул мне.

Я прошла к выходу.

У самой двери обернулась.

Тихомир смотрел в пол. Милада — на меня. Радомир стоял между нами. Не как муж. Не как отец, который понял. Как стена, которую он сам считал защитой.

Я не сказала ничего.

Иногда молчание было единственным способом не разрушить то малое, что успело появиться.

Витослав проводил меня до решетки. Там остановился.

— Я могу дойти сама.

— Князь велел проводить.

— Конечно.

Мы пошли по коридору. За спиной закрылась решетка детского крыла.

Тяжелый звук металла прошел по спине холодом.

— Вы считаете, я была неправа? — спросила я.

Витослав не ответил сразу.

— Я считаю, что вы спасли княжну.

— Но?

— Но в этом доме спасение тоже нужно доказать.

Я посмотрела на свою ладонь. Кровь уже подсыхала тонкой темной линией. Простая печать забрала слишком много сил. Если браслет Милады был только первым слоем, дальше все окажется хуже.

— Витослав.

— Да?

— Вы видели знаки.

— Видел.

— И запомнили?

Он остановился.

— Я начальник стражи, госпожа. Я запоминаю то, что может однажды стать уликой.

Это был не союз.

Но уже не равнодушие.

У моих покоев стояли двое стражников.

Новые.

Я медленно повернулась к Витославу.

— Он не ждал вечера.

— Князь быстро исполняет обещания.

— Или угрозы.

— В его случае это часто одно и то же.

Стражники открыли дверь.

Я вошла в комнату. Радана вскочила от окна. На ее лице впервые было настоящее беспокойство.

— Вы ранены?

— Нет.

Она посмотрела на ладонь.

— Это кровь.

— Моя. Но не от раны, которая имеет значение.

Радана закрыла дверь, быстро принесла воду и чистую ткань. Я села у стола. Только теперь усталость накрыла полностью. Не слабость даже. Пустота после магии, когда тело еще держится, а внутри будто вынули опору.

— Расскажете? — спросила Радана.

Я рассказала.

Не все. Но главное: огонь, браслет, знаки, запрет Радомира.

Радана молча промыла мне ладонь. Потом нанесла мазь. Пекло сильно, зато мысли немного прояснились.

— Он поставил стражу, — сказала она.

— Да.

— Значит, вы попали туда, куда не должны были.

— В детское крыло?

— В правду.

Я устало закрыла глаза.

— Не говорите красиво, Радана. Сегодня я слишком устала для красивостей.

— Тогда скажу просто. Если вас заперли после того, как вы спасли ребенка, значит, кто-то очень боится, что вы спасете его еще раз.

Я открыла глаза.

За окном красный замок жил прежней жизнью. Стража ходила по стенам. Слуги спешили по двору. В детском крыле, наверное, сейчас Савва осматривал Миладу, Радомир задавал вопросы, а Лавр Рогнедин готовил ответы.

Я была в своих покоях.

Под охраной.

С запретом приближаться к детям.

Но теперь я точно знала: Милада посмотрела на меня без страха. Тихомир увидел знаки. Витослав запомнил их как улику.

И браслет на руке маленькой наследницы больше не был просто украшением, о котором все могли молчать.

Я положила забинтованную ладонь на стол и почувствовала, как под тканью тихо пульсирует брачная печать.

Не зов.

Не приказ.

Предупреждение.

Завтра меня должны были привести к первому обряду стабилизации.

А значит, завтра у меня будет законное право снова увидеть детей.

Глава 3. Запретное детское крыло

К первому обряду меня привели через южную галерею.

Не через главный зал, где вчера стояли советники, гости и дети у дальней колонны. Сегодня все было иначе: меньше света, меньше свидетелей, больше стражи. И от этого происходящее казалось не спокойнее, а опаснее.

Витослав шел впереди. За мной держались двое стражников, поставленных у моих дверей еще вчера. Радана осталась в покоях, хотя перед самым выходом успела тихо сказать:

— Смотрите не только на печать. Смотрите на тех, кто смотрит на вас.

Совет был странным, но в этом замке странные советы часто оказывались самыми полезными.

Мы вошли в малый зал огня.

Он был меньше Зала Первого Пламени, но устроен почти так же: красный камень, круг на полу, чаши с ровным огнем у стен. Только здесь не было торжественности. Этот зал не предназначался для браков и клятв. Здесь лечили то, что нельзя было показывать всем.

Радомир стоял у дальней стены.

Темный камзол, собранные волосы, лицо без следа ночной усталости. Если она и была, он спрятал ее так глубоко, что чужому взгляду там не за что было зацепиться.

Рядом с ним — Савва Яровой. Лекарь выглядел бледнее обычного. У него в руках была кожаная папка и узкая серебряная трубка для проверки пламени.

У чаши стоял старший жрец.

А у окна — дети.

Тихомир держался прямо, но в его неподвижности не было спокойствия. Он смотрел на меня так, будто не решил, кого именно видит: нарушительницу, спасительницу или новую угрозу. Милада стояла рядом, обеими руками вцепившись в деревянную птицу. Браслет на ее запястье был закрыт широким рукавом, но я все равно знала, что он там.

— Госпожа Веренская, — сказал жрец. — Встаньте в северный знак.

Я подошла к кругу и увидела тонкую резьбу на полу. Северный знак был не гербом Веренских. Это было древнее удержание, близкое к письму Острожских. Не мое родовое, но родственное.

Значит, наши семьи когда-то действительно работали вместе.

Не просто торговались браками.

— Наследники встанут напротив, — продолжил жрец. — Князь замкнет круг. Ваша задача — не вмешиваться в пламя. Только удерживать.

Я подняла на него взгляд.

— Удерживать что именно?

Жрец замялся.

Радомир ответил за него:

— Всплеск.

— У кого из детей?

— У обоих.

Милада сильнее сжала птицу. Тихомир тут же заметил и положил ладонь ей на плечо.

— Им больно во время обряда? — спросила я.

— Нет, если все сделано правильно, — сказал Савва.

Слишком быстро.

Я посмотрела на него, но лекарь отвел глаза к папке.

— А если неправильно?

— Поэтому вы здесь, — ответил Радомир.

Вот и вся правда. Короткая, удобная, холодная.

Я была здесь не потому, что мне доверяли. Не потому, что признали мою правоту после огня в детском крыле. Меня привели как часть нужного действия, как чашу, нож или знак на полу.

— Ясения, — голос Радомира стал ниже, — обряд начнется сейчас.

— Я слышу.

— Тогда задавайте вопросы после.

— Если после еще будет кому отвечать.

Жрец тихо втянул воздух. Савва замер. Тихомир смотрел на нас с напряжением, а Милада — на меня.

Радомир не стал спорить при детях.

Он только сказал:

— Начинайте.

Жрец поднял руки. В чашах у стен огонь стал выше, но не жарче. Пламя вытянулось в тонкие ровные линии и легло по резьбе на полу. Круг ожил.

Тихомир шагнул в свой знак сам. Милада двинулась за ним, но остановилась у края.

— Мила, — тихо сказал мальчик, — я рядом.

Она кивнула.

Один шаг.

Второй.

Как только девочка встала в знак, браслет под рукавом вспыхнул красным. Ткань не загорелась, но свет прошел сквозь нее, и на полу рядом с ногами Милады появилась тень от вязи. Неровная. Ломаная.

Я сжала пальцы.

— Жрец, остановите.

— Обряд уже начат, — ответил он.

— У нее активировался браслет.

— Это допустимо.

— Нет.

Радомир посмотрел на руку дочери. Его лицо стало жестким, но он не дал приказа остановить обряд.

— Продолжайте, — сказал он.

Я поняла: сейчас они снова выберут правило.

И если я начну спорить, круг сорвется.

Я заставила себя молчать.

Жрец произнес первую формулу. Я повторила за ним. Слова были тяжелыми, старые обороты плохо ложились на современную речь, но смысл я понимала: кровь жены удерживает пламя наследников, пока родовая защита не станет ровной.