Но я знала боль от магии на коже.

И знала, когда взрослые прикрывают страх ребенка красивыми словами.

— Возможно, — сказала я. — Но если я чего-то не понимаю, я спрашиваю. А не надеваю на ребенка браслет, который отвечает за нее.

Дверь распахнулась.

Радомир вошел без плаща, но с таким лицом, что все в комнате будто стали ниже. За ним появился Витослав. Начальник стражи мгновенно оценил обожженную занавеску, бронзовую чашу, меня на колене у печати, Миладу у Кларисы и Тихомира между нами.

Радомир увидел то же самое.

Только, наверное, в другом порядке.

Сначала меня рядом с его дочерью.

Потом кровь на моей ладони.

Потом испуганную Миладу.

— Что здесь произошло?

Никто не ответил сразу.

Тихомир шагнул вперед.

— Она колдовала над Миладой.

Милада вздрогнула.

Я медленно поднялась. Пол чуть качнулся, но я удержалась.

— Я остановила огонь.

— Огонь начался после того, как вы вошли? — спросил Радомир.

— Нет.

Он перевел взгляд на Кларису.

Она опустила голову ровно настолько, чтобы выглядеть сдержанной.

— Князь, я не видела самого начала. Княжна испугалась, занавеска вспыхнула. Госпожа Веренская появилась почти сразу и применила печать.

— Без разрешения, — сказал Тихомир.

Радомир посмотрел на сына.

— Ты видел, как начался огонь?

Мальчик открыл рот. Закрыл.

Его злость столкнулась с правдой, и на лице стало видно, как трудно ему выбрать.

— Нет, — выдавил он. — Но Миладе стало больно, когда она... когда госпожа Веренская нарисовала знак.

— Потому что браслет отреагировал, — сказала я.

Радомир повернулся ко мне.

— Я приказал вам ждать.

— А вашей дочери приказать не гореть вы не успели.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает обугленная ткань.

Это была плохая фраза. Слишком резкая. Но уже сказанная.

В глазах Радомира появился знакомый красный отблеск.

— Все выйдите.

Клариса взяла Миладу за плечи.

— Князь, княжне лучше...

— Все, кроме детей и госпожи Веренской.

Клариса замерла.

— Конечно.

Она отпустила Миладу не сразу. Мне не понравилось это промедление. Миладе тоже: девочка чуть сжала пальцы.

Витослав вывел нянек, наставника и стражников. Клариса ушла последней. Перед выходом она посмотрела на меня — быстро, холодно, уже без притворной заботы.

Дверь закрылась.

Мы остались вчетвером.

Радомир подошел к Миладе. Он не взял ее на руки, не обнял. Только присел перед ней на одно колено и посмотрел в лицо.

— Больно?

Девочка не ответила.

— Покажи руку.

Милада спрятала запястье за спину.

Это было хуже любого ответа.

Радомир медленно выпрямился. Его лицо стало жестче.

— Тихомир.

Мальчик сразу напрягся.

— Я не виноват.

— Я не спрашивал, виноват ли ты. Я спросил бы, видел ли ты, кто был рядом с Миладой перед вспышкой.

— Няня. Клариса. Наставник. Я вошел потом.

— Почему ты вошел?

— Она позвала.

— Милада?

Тихомир сжал губы.

— Нет. Няня. Сказала, сестре опять плохо.

Опять.

Я услышала это слово и посмотрела на Радомира.

Он тоже услышал.

— Как часто это происходит? — спросила я.

— Это не ваш вопрос, — сказал он.

— Уже мой. Моя кровь только что остановила огонь, который ваш дом не смог удержать.

— Я не давал вам права использовать кровь рядом с моей дочерью.

— А кто-то дал право использовать чужую вязь на ее теле?

Радомир сделал шаг ко мне.

— Не сейчас.

— Именно сейчас. Пока знаки еще активны.

Тихомир вдруг сказал:

— Она права.

Мы оба посмотрели на него.

Мальчик побледнел, будто сам испугался своих слов, но не отступил.

— На руке были знаки. Они двигались. Я видел.

Милада подняла на брата глаза.

Он подошел к ней и осторожно коснулся ее плеча.

— Покажи отцу.

Девочка замотала головой.

— Мила, — голос Тихомира стал тише. Не мягче, а бережнее. — Покажи. Я рядом.

От этого простого «я рядом» у меня в горле стало тесно.

Милада медленно вытянула руку.

Радомир не прикоснулся к браслету. Только отодвинул рукав двумя пальцами.

Знаки были уже слабее. Но еще видны.

Темные, тонкие, расположенные по кругу под золотом.

Радомир смотрел на них долго.

Слишком долго для человека, который будто бы все знал о защите дочери.

— Это не родовая вязь Веренских, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я.

— Что это?

— Подавление. Но не полное. Оно не забирает пламя. Оно делает хуже: удерживает его до срыва, а потом толкает наружу.

Тихомир резко вдохнул.

— Значит, Милада не виновата?

Я посмотрела на него.

— В том, что огонь срывается? Нет.

У мальчика лицо стало совершенно пустым. Так иногда выглядят люди, которым только что убрали привычную вину, а они еще не знают, как стоять без нее.

Радомир закрыл рукав на руке дочери.

— Витослав!

Дверь открылась сразу. Начальник стражи, похоже, стоял прямо за ней.

— Князь.

— Найдите Савву. И Лавра. Сейчас.

— Да.

— И никого из детского крыла не выпускать без моего разрешения.

— Понял.

Дверь снова закрылась.

Я ожидала, что Радомир наконец скажет: вы были правы. Или хотя бы: я проверю. Но он повернулся ко мне, и его лицо снова стало холодным.

— Вы вернетесь в свои покои.

— Сейчас?

— Сейчас.

— После всего, что вы увидели?

— Именно после этого.

Я не понимала.

И это разозлило сильнее, чем прямой запрет.

— Вы только что убедились, что браслет опасен.

— Я убедился, что рядом с вами моя дочь оказалась в центре магического всплеска, а вы использовали кровь без моего разрешения.

— Я спасла ее.

— Возможно.

Слово ударило неожиданно больно.

Возможно.

Милада вдруг пошевелилась. Сделала маленький шаг ко мне. Не подошла. Просто шаг.

Радомир заметил.

Тихомир тоже.

Я не протянула руку. Не улыбнулась. Только посмотрела на девочку и тихо сказала:

— Ты хорошо держалась.

Милада смотрела на меня несколько секунд. Потом едва заметно кивнула.

Радомир увидел это.

И, кажется, именно это решило все.

— С этого момента, — произнес он, — вы не приближаетесь к наследникам без меня.

Я молчала.

— Ни в коридоре. Ни в библиотеке. Ни при вспышке. Ни при крике. Вы сообщаете страже и ждете.

— А если ждать будет некогда?

— Вы ждете.

— Тогда вы просите меня выбирать между вашим приказом и жизнью ребенка.

Он подошел ближе.

— Я прошу вас не делать вид, что за один день вы поняли моих детей лучше меня.

— Нет. Я прошу вас не делать вид, что приказ защищает лучше, чем внимание.

Мы стояли почти напротив друг друга. Между нами был запах дыма, кровь на моей ладони и две пары детских глаз.

Радомир сказал очень тихо:

— Вы не представляете, что значит потерять мать этих детей.

— Не представляю.

— Тогда не трогайте то, что осталось от ее места.

Вот оно.

Не запрет. Не политика. Боль.

Я могла бы ударить ответом. Сказать, что место Аурики не в браслете на руке ее дочери. Что память матери не должна быть клеткой для живых детей. Что если он так боится потерять прошлое, то рискует не увидеть настоящее.

Но Милада стояла рядом. И Тихомир слышал каждое слово.

Поэтому я сказала только:

— Я не трогаю место Аурики. Я трогаю огонь, который жжет ее дочь.

Радомир отвернулся первым.

— Витослав проводит вас.

— Вы обещали никого не выпускать из детского крыла.

— Я сделаю для вас исключение.

— Как щедро.

Он бросил на меня взгляд.

— Не испытывайте мое терпение, Ясения.

— А вы не испытывайте мою совесть, Радомир.

В этот раз он не поправил обращение.

Дверь открылась. Витослав вошел вместе с Саввой Яровым. Лекарь сразу увидел обожженную занавеску и побледнел.