Тихомир звал меня.

Савва, кажется, кричал на кого-то.

Велена говорила резко и властно.

Радомир был рядом.

Я знала это не глазами.

Брачная печать знала.

Он опустился передо мной, но не коснулся чаши.

— Как ее снять? — спросил он.

Голос был слишком спокойный.

Таким голосом человек стоит на краю пропасти и уже решил прыгать.

Драгомил ответил:

— Ритуал взял ее как сосуд. Пепельная клятва рушится, но унесет то, за что держится. Можно отрезать связь.

— Последствия?

Молчание.

Велена сказала:

— Она потеряет печать. Возможно, память. Возможно, жизнь.

— Другой путь.

— Есть, — произнесла она после короткой паузы. — Но цена ваша.

Радомир поднял голову.

— Говорите.

— Родовое пламя. Не удар. Передача. Вы можете отдать ей часть своего княжеского огня, чтобы пепельная клятва не забрала ее жизненную основу. Огонь красного дракона вытеснит пепел.

— Делайте.

— Радомир, — Велена впервые назвала его по имени, не по титулу. — Это не лекарский жар. Это часть родового пламени. Вы потеряете силу. Возможно, право держать некоторые старые печати напрямую. Вы уже отозвали советские клятвы на себя. Если отдадите еще и это...

— Делайте.

— Вы больше не будете тем красным драконом, которым были.

— Хорошо.

Лавр, прижатый к полу, захрипел:

— Глупец. Ради нее?

Радомир даже не посмотрел на него.

— Не ради нее одной.

Он повернулся ко мне.

Я едва видела его лицо сквозь серую муть.

— Ради того, чтобы в этом доме больше не правили страхом.

Я хотела сказать «нет».

Правда хотела.

Потому что он уже отдавал слишком много. Потому что любовь, вина, долг — все это опасно смешивалось в нем, и я боялась стать еще одной причиной его потери. Потому что я не хотела, чтобы потом мое спасение стало новым долгом между нами.

Но губы не двигались.

Радомир понял.

Не знаю как.

Может быть, по глазам.

— Это мой выбор, — сказал он тихо. — Не ваш долг.

Он коснулся моей брачной печати.

Пальцами, не кровью.

— И не наказание.

Красный огонь вошел в меня через его ладонь.

Я ожидала жара.

Пришел свет.

Не мягкий и не красивый. Сильный, живой, почти невыносимый. Он прошел по черным линиям на моей коже, по серым нитям пепельной клятвы, по местам, где уже начали распадаться имя, память, сила. Пепел зашипел. Не отступил сразу — он цеплялся, рвал, тянул, как человек, который не умеет проигрывать.

Радомир сжал мою руку сильнее.

Теперь боль была и в нем.

Я почувствовала это.

Не мыслью.

Печатью.

Огромное красное пламя, которое всегда стояло за ним, стало меньше. Не слабым. Но уже не таким неоспоримым. Он отдавал не лишнее. Не край. Середину. То, что делало его страшным для всех, кто привык бояться красного дракона.

— Хватит, — выдохнула я.

И сама удивилась, что смогла говорить.

— Нет.

— Радомир...

— Живи.

Слово было приказом.

И просьбой.

И чем-то, что он никогда не умел говорить правильно, но сейчас сказал единственно верно.

Пепельные нити начали лопаться.

Одна за другой.

Руки освободились. Горло. Плечи. Брачная печать вспыхнула красным и белым, потом стала теплой, почти живой. Я упала вперед, и Радомир поймал меня до того, как я ударилась о край купели.

Где-то рядом Милада закричала:

— Ясения!

Тихомир:

— Она жива?

Савва:

— Если все выйдут из моей дороги, я отвечу быстрее!

Велена:

— Лавра держать. Перстень в жреческий свинец. Никто не касается пепла голыми руками.

Боримир:

— Старшие видели достаточно.

Слова распадались.

Лицо Радомира было совсем близко. Бледное. Измученное. Но его глаза больше не горели прежней неуязвимой властью. В них был огонь — да. Только другой. Не тот, которым подчиняют.

Тот, рядом с которым можно дышать.

— Вы... — я попыталась поднять руку.

Он поймал ее и прижал к своей груди.

— Тихо.

— Вы отдали...

— Часть.

— Зачем?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был простым, а я просто слишком устала, чтобы понять.

— Потому что вы не вещь, которую можно потерять по расчету.

Я хотела сказать, что это нечестно. Что теперь я буду жить с этой ценой. Что он не имел права решать за меня.

Но сил не осталось.

Савва уже был рядом. Его руки проверяли мой пульс, запястье, дыхание. Он что-то говорил Радомиру, резкое и сердитое. Радомир не отпускал меня.

За его плечом я увидела Миладу.

Витослав держал ее, но она тянулась ко мне. Рядом стоял Тихомир. Он держал сестру за руку, и между их пальцами еще светилась тонкая красная линия.

Они были живы.

Оба.

Лавр лежал на полу, прижатый печатью Драгомила и рукой Боримира. Черный перстень исчез в свинцовой шкатулке. Его лицо больше не было спокойным. Впервые он выглядел не советником, не спасителем рода, не человеком, который все предусмотрел.

Просто старым мужчиной, у которого отняли право управлять чужой болью.

Велена стояла у чаши и смотрела на меня.

— Она удержала ритуал, — сказала она. — И вывела ребенка.

Драгомил медленно кивнул.

— Старшие подтвердят.

Радомир наклонился ниже.

— Слышите? Все кончилось.

Нет.

Не все.

Я знала это даже через слабость.

После такого ничего не заканчивается сразу. Будут советы, проверки, показания, раны, страхи детей, память Аурики, вина Радомира, моя собственная злость и непонятное чувство, которое уже нельзя будет спрятать за словом «договор».

Но Милада была жива.

Тихомир держал ее за руку.

Лавр больше не держал купель.

И пепел впервые не забрал последнего слова.

Я хотела сказать Радомиру, что слышу.

Вместо этого только сжала его пальцы.

Он понял.

Красное пламя, которое он отдал, еще светилось где-то внутри меня. Не как долг. Не как цепь.

Как тепло, за которое потом придется говорить честно.

Звуки купели стали далекими.

Но перед тем как сознание ушло, я успела почувствовать главное: брачная печать больше не была холодным обручем на моей руке.

Она билась ровно.

Как второе сердце.

Глава 20. Не по договору

Кто-то ругался шепотом.

Очень сердито.

И очень знакомо.

— Если вы еще раз скажете «потом», я велю связать вас клятвенной лентой и положить на соседнюю кровать, — говорил Савва. — Клянусь всеми травами, которые вы за последние дни сделали бесполезными.

— Савва, — ответил Радомир.

Голос был ниже обычного. Хриплый. Усталый. Но живой.

Я не открывала глаза.

Сначала просто слушала.

— Не «Савва», князь. Я еще терпел, когда вы рвались в башню. Терпел, когда вы пошли в подземный ход с открытым ожогом. Но отдать часть родового пламени, потом отказаться лечь и еще стоять у ее кровати всю ночь...

— Она могла не проснуться.

— А вы могли упасть рядом и составить ей компанию. Очень трогательно. Очень глупо.

— Я стоял не всю ночь.

— Верно. Иногда вы сидели.

Пауза.

Потом Радомир сказал:

— Как она?

Вот теперь шепот изменился.

Савва ответил не сразу.

— Жива. Это главное.

— Не увиливайте.

— Я не увиливаю. Я подбираю слова так, чтобы вы не пошли снова отдавать то, что у вас осталось.

— Савва.

— Силы истощены. Пепельная клятва вытянула слишком много. Ваше пламя вытеснило остаток, но оно не стало ее силой. Скорее... поддержало то, что могло оборваться. Ей понадобится время.

— Сколько?

— Я не пророк.

— Примерно.

— Недели. Возможно, месяцы до полного восстановления печати. И если вы оба снова решите полезть в древнюю купель, я уйду в монастырь. Там хотя бы люди падают от поста, а не от упрямства.

— Вы не уйдете.

— Не уйду. Но мечтать имею право.