Лавр не сразу нашел ответ.

Радомир нашел.

— Мой сын сказал достаточно ясно.

Советник повернулся к нему.

— Князь, я лишь прошу не делать поспешных выводов.

— Поспешным было доверие к вашим прежним выводам.

Удар прозвучал тихо.

И попал.

Лавр побледнел.

— Ты обвиняешь меня при детях?

— Я называю то, что вижу, при тех, кого это касается.

Он сделал шаг к двери.

— Витослав, закрыть детское крыло. Никто из совета не входит без моего личного разрешения. Савва отвечает за лечение детей и госпожи Веренской. Радана остается при Миладе. Тихомир — у меня.

— А госпожа Веренская? — спросил один из советников.

Радомир посмотрел на него.

— Что?

Тот замялся, но Лавр ответил за него:

— Ее положение после ночи в сокровищнице и нынешнего вмешательства требует решения. Совет не может игнорировать...

— Совет может выйти.

— Радомир...

— Князь, — сказал он.

Это слово уже звучало однажды с Кларисой.

Теперь — с Лавром.

И в комнате все поняли: что-то изменилось окончательно.

Лавр поклонился.

— Как прикажете, князь.

Но не ушел сразу.

Радомир сделал шаг вперед.

— И еще. При всех, кто здесь стоит. Госпожа Ясения Веренская — моя жена, хранительница печатей этого дома и женщина, которая только что спасла моих наследников. Любой, кто назовет ее угрозой без доказательств, будет отвечать передо мной.

Я закрыла глаза.

Не потому, что потеряла сознание.

Просто эти слова были слишком тяжелыми.

Моя жена.

Не по договору. Не по необходимости. Не «госпожа Веренская» как удобная форма.

Моя жена.

При детях.

При Лавре.

При совете.

Милада тихо всхлипнула.

Тихомир не сказал ничего, но я слышала, как он выдохнул.

Лавр ушел первым.

За ним советники. Стража закрыла дверь. В комнате остались свои. Или почти свои. В этом доме я уже боялась таких слов, но сейчас другого не находилось.

Савва склонился надо мной.

— Не закрывайте глаза надолго.

— Поздно.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Радомир вернулся к кровати.

— Ясения.

Я открыла глаза.

Он был рядом. Слишком усталый. Слишком живой. На плече снова проступала кровь от ожога, который сорвала решетка. На руках — моя кровь и черный пепел.

— Не уходите, — сказал он.

Очень тихо.

Так, чтобы слышала только я.

Я хотела ответить, что уже обещала Миладе остаться.

Хотела сказать, что не так легко отделаться от ненужной жены.

Хотела сказать хоть что-то, что сделало бы его лицо менее страшным.

Но комната стала уходить.

Сначала исчезли стены. Потом голоса. Потом боль.

Осталось только тепло детской ладони в моей руке и красная линия брачной печати, которая вдруг стала не болью, а дверью.

Я провалилась не в темноту.

В чужую ночь.

Передо мной была восточная башня.

Алое платье.

Женщина на коленях у красной двери.

И голос, который я знала только по письму.

— Милада, не плачь. Тихомир, возьми сестру и беги.

Аурика Веренская подняла голову.

И посмотрела прямо на меня.

Глава 15. Последняя ночь Аурики

Аурика не была похожа на портрет.

На портрете в детском крыле она сидела в светлом платье, с мягкой улыбкой и руками, сложенными на коленях. Там ее сделали спокойной, почти прозрачной. Женщиной, которая смотрит из прошлого и не мешает живым.

В восточной башне передо мной стояла другая Аурика.

Живая.

Испуганная.

Злая.

В алом платье, с распущенными волосами и пеплом на рукаве.

Я понимала, что это не настоящее прошлое. Не полное. Не все, что случилось. Это был след, оставленный печатью. Обрывок памяти, зацепившийся за кровь Милады, за материнскую связь, за мою брачную линию.

Но боль в нем была настоящей.

Аурика держала Миладу за руку. Девочка была совсем маленькой, в ночной рубашке, с растрепанными светлыми волосами. Она плакала беззвучно, как будто уже тогда училась не издавать лишних звуков.

Тихомир стоял у колонны.

Маленький. Худой. Слишком бледный.

Не наследник. Не будущий князь. Ребенок, которого подняли ночью и заставили увидеть то, что взрослые потом назовут сном.

— Тихомир, — сказала Аурика. — Возьми сестру и беги в западный проход. Не к няне. Не к совету. К отцу, как только он вернется. Слышишь?

Мальчик кивнул, но не двинулся.

— Мама...

— Сейчас, — она почти не повысила голос, но в нем была такая сила, что даже я захотела послушаться. — Ты старший. Не потому, что должен быть взрослым. Потому что сейчас ты ближе всех к двери.

Эта фраза ударила сильнее, чем если бы она сказала: ты обязан.

Аурика не просила сына стать щитом.

Она просила его сделать то, что он мог.

Милада вцепилась в ее платье.

— Мама...

Голос девочки был тонким, живым.

Я услышала его и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Милада когда-то говорила свободно. Звала. Плакала вслух. Не боялась собственного голоса.

У двери за спиной Аурики стоял мужчина.

Тень скрывала лицо. Нет, не тень — магия. Лицо будто расплывалось, когда я пыталась рассмотреть. Но рука была видна ясно.

Черный перстень.

Темный камень в центре.

Внутри камня двигалась серая пыль.

Пепел.

— Вы делаете ошибку, княгиня, — сказал мужчина.

Голос тоже был изменен. Низкий, мягкий, чужой. Но я уже слышала эту мягкость слишком часто.

Лавр.

И все же я заставила себя не принять это как окончательный ответ.

След мог искажать. Печать могла показать не лицо, а страх. Но перстень был тем самым.

— Ошибка — позволить вам продолжать, — ответила Аурика.

— Продолжать что? Спасать ваш дом от слабости?

— Моих детей не нужно спасать от их крови.

— Их кровь нестабильна.

— Ее повредили.

Мужчина сделал шаг вперед. Черный перстень вспыхнул тускло-серым светом.

— Вы слишком много читали, Аурика.

— Я читала то, что вы прятали.

— Вы не понимаете пепельных клятв.

— Достаточно понимаю, чтобы знать: через них можно держать не только след огня. Можно держать страх.

Милада всхлипнула.

Тихомир сделал шаг к сестре, но Аурика резко посмотрела на него.

— Нет. К двери.

Он застыл.

Мужчина тихо рассмеялся.

— Видите? Даже ваш сын понимает долг лучше вас. Наследники красного пламени должны быть управляемы, пока не окрепнут.

— Управляемы кем?

— Родом.

— Вы называете себя родом?

— Я служил Веренским, когда Радомир еще не умел держать меч.

— И потому решили, что имеете право на его детей?

В воздухе похолодало.

Я стояла рядом и не могла вмешаться. Не могла крикнуть. Не могла толкнуть Тихомира к двери или вырвать Миладу из рук прошлого. Память не меняется от чужого ужаса.

Мужчина поднял руку.

На полу вспыхнули серые линии. Они шли от двери, от колонн, от старой печати под алым ковром. Сходились к Миладе.

Аурика мгновенно поняла.

Она оттолкнула дочь к Тихомиру.

— Беги!

Тихомир схватил сестру за руку.

Милада закричала.

И этот крик разрезал память.

Башня дрогнула.

На мгновение все стало красным: платье Аурики, камень двери, пламя в чаше у стены, лицо Тихомира, испуганное и решительное. Потом серые линии рванулись вверх и обвили запястье Милады, как будущий браслет.

Нет.

Не будущий.

Первый след.

Тот, с которого все началось.

Аурика бросилась к дочери. Пламя сорвалось с ее ладоней — не драконье, не сильное, но материнская печать оказалась яркой, почти белой на краях.

— Детей не тронешь.

— Они принадлежат роду.

— Они принадлежат себе.

Мужчина ударил пепельной клятвой.

Я не увидела сам удар. Только почувствовала его. Холод вошел в грудь так резко, будто это меня толкнули к стене. Аурика упала на одно колено, но не отпустила печать. Ее пальцы скользнули к поясу. Там, под складкой алого платья, был маленький ключ.