Я увидела обрывки.

Дом Острожских до разорения.

Мать, склонившуюся над книгой.

Отца, прячущего пустые счета.

Карету перед замком Веренских.

Радомира в Зале Первого Пламени: «Вы моя жена по закону, но не мать моих наследников».

Миладу с обожженной ладонью.

Тихомира: «Вы не наша мать».

Радомира в старом ходе: «Я начал ждать вашего голоса в доме».

Все это тянуло наружу, как если бы пепельная клятва искала, что во мне самое живое, чтобы забрать первым.

— Милада, — выдохнула я. — Руки.

Она смотрела на меня, плакала, но не понимала.

— Руки свободны. Двигай.

Серые линии на ее плечах уже истончились. Запястья дрожали, но она смогла пошевелить пальцами.

— Возьми ленту.

Лавр резко повернулся к ней.

— Не двигайся.

Милада замерла.

Я собрала остаток голоса.

— Он не твой отец. Не твой брат. Не твой огонь. Ты можешь не слушать.

Это были простые слова.

Но иногда простые слова становятся ключом.

Милада согнулась, потянулась и схватила красную ленту с пола.

Серые линии на ее руках лопнули.

Купель взревела.

Не звуком. Силой.

Лавр ударил снова, и на этот раз я упала на одно колено, но ладони все еще держали край чаши. Пепел уже поднялся вокруг меня, обвил руки до локтей, пошел к плечам.

— Вы губите себя ради чужого ребенка, — сказал Лавр.

— Нет чужих детей, когда взрослые делают им больно.

Он замолчал.

Потом вдруг тихо произнес:

— Аурика сказала почти то же самое.

— Перед смертью?

— Перед тем как разрушила круг и обрекла себя.

— Вы обрекли ее.

— Я спасал род!

— Вы убили мать при ее детях.

Он замер.

Слишком поздно понял, что сказал достаточно.

Брачная печать на моем запястье вспыхнула красным под серыми нитями.

Связь открылась резко.

Не ко мне.

От меня.

К Радомиру.

Я почувствовала его как огонь за камнем. Далеко, но близко. Живой, яростный, идущий ко мне через нижний ход.

Он слышал.

Не все.

Но главное.

Лавр понял.

— Что вы сделали?

Я попыталась улыбнуться.

Получилось, кажется, плохо.

— Попросила вас говорить честнее.

Он ударил третьим разом.

Боль прошла через грудь.

Я уже не удержалась бы, если бы купель сама не держала меня через пепельные нити. Теперь ритуал был на мне. Милада могла бежать.

— Милада, — прохрипела я. — К стене. Там корень... видишь темный корень? За ним щель.

Девочка посмотрела в сторону.

Да. Щель была. Маленькая, детская. Я заметила ее еще в начале, когда искала выходы. Взрослый не пройдет. Милада — сможет.

— Ползи туда.

— А вы?

Голос был тонкий, сорванный, но ее.

— Я следом.

Ложь.

Не красивая.

Не простительная.

Но нужная.

Милада сжала ленту и поползла к стене. Лавр повернулся к ней, но дверь за моей спиной вдруг ударила огнем снаружи.

Нет.

Не дверь.

Другая стена.

Нижний обход.

Камень треснул в боковой арке, и в зал ворвался красный свет.

Радомир.

Он вошел через пролом, весь в пыли, с кровью на щеке и огнем в глазах. За ним — Витослав.

Милада увидела отца и протянула руки.

— Папа!

Одно слово.

Такое простое.

Такое страшно важное.

Радомир дернулся к ней, но остановился.

Потому что увидел меня у чаши.

Серые нити держали мои руки, плечи, шею. Пепел поднимался до груди. Черный перстень Лавра был в нескольких шагах от моего лица. И вся купель теперь держалась на том, что я забрала ритуал с ребенка на себя.

Если Радомир ударит огнем, пепельная клятва возьмет его пламя и сожжет меня изнутри.

Он понял это сразу.

Лавр тоже.

— Ударь, Радомир, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты ведь так умеешь. Одно пламя — и все закончится.

Радомир стоял неподвижно.

Красный огонь в его ладонях дрожал, но не срывался.

— Милада, к Витославу, — сказал он.

Голос был спокойный.

Невозможный в такой миг.

Витослав уже подхватил девочку у стены и отступил с ней к пролому. Милада тянулась ко мне, плакала, звала, но он держал крепко.

— Ясения, — произнес Радомир.

Я подняла глаза.

Он был рядом и недостижим.

Моя кровь шумела в ушах. Пепел поднимался выше.

— Не бейте, — сказала я.

— Не буду.

Лавр усмехнулся.

— Тогда она умрет медленно.

Радомир посмотрел на него.

И в этом взгляде не было ярости.

Только приговор, который еще ждал способа стать действием.

— Нет, — сказал он. — Она будет жить.

Я хотела поверить.

Но купель уже тянула меня вниз.

И я чувствовала: если сейчас не разорвать пепельную клятву, она заберет не только мою силу.

Она заберет мое имя из брачной печати.

А значит, путь обратно.

Глава 19. Пламя выбирает кровь

Пепел поднимался выше.

Он уже не лежал в чаше. Не клубился над ней. Он жил вокруг меня, тонкими серыми нитями впивался в кожу, в брачную печать, в самое имя, которое еще недавно стало для этого дома чужим.

Ясения Веренская.

Жена по договору.

Хранительница печатей.

Удобная кровь.

Ненужная женщина, которая слишком поздно поняла: иногда ненужными называют тех, кто мешает чужой власти.

Лавр стоял рядом с купелью. Черный перстень на его руке горел тускло, без жара. Внутри камня двигался пепел. Он больше не скрывал лицо и не пытался казаться благородным советником. Маска не слетела полностью — такие люди не снимают ее даже перед смертью. Но теперь под ней было видно главное: холодная уверенность, что он имеет право решать за всех.

За Радомира.

За Аурику.

За детей.

За меня.

— Ты опоздал, Радомир, — сказал он.

Радомир стоял у пролома в стене, не выпуская пламя. Это было страшнее, чем если бы он сжег половину купели. Красный дракон, князь Огненного Круга, мужчина, которого с детства учили: сила должна отвечать на угрозу ударом, — не двигался.

Потому что любой удар мог убить меня.

А за спиной Витослава плакала Милада.

— Папа, — всхлипнула она.

Радомир не повернул головы.

— Витослав, уведи ее дальше.

— Нет! — Милада дернулась. — Ясения!

Голос у нее сорвался, но не исчез. После месяцев молчания она кричала мое имя, и от этого пепельные нити дергались сильнее. Связь, которую я перехватила, отвечала на ее страх.

— Милада, — выдохнула я. — К Витославу.

Она замотала головой.

Лавр улыбнулся.

— Какая трогательная сцена. Княжна наконец заговорила. Жаль, что первым делом зовет не мать и не отца.

Радомир сделал шаг вперед.

Купель вспыхнула серым.

Пепел сжал мне горло.

Я вскрикнула и упала бы лицом к чаше, но серые нити удержали меня на коленях. Теперь я точно знала: если Радомир подойдет как дракон, клятва дернет через него. Через его кровь. Через украденную брачную связь. И тогда все, что я приняла на себя ради Милады, ударит сильнее.

— Не подходите, — сказала я.

Голос был слабый, но Радомир услышал.

Остановился.

— Что нужно?

Не «держитесь». Не «я приказываю». Не «я сейчас все решу».

Что нужно.

Я попыталась вдохнуть глубже. Пепел не пустил.

— Не огонь. Право.

Лавр резко посмотрел на меня.

Значит, я попала.

— Что значит — право? — спросил Радомир.

— Он держит ритуал не силой. Клятвой доступа. Пепельной. Он вписал себя в род через старые решения, через подписи, через вашу кровь. Пока это право живо, купель слушает его.

— Как отнять?

Лавр тихо рассмеялся.

— Никак. Ты сам дал мне это право, Радомир. Каждый раз, когда уезжал на границу. Каждый раз, когда подписывал бумаги, не читая нижние строки. Каждый раз, когда верил, что совет удержит дом вместо тебя.

— Я слышал достаточно, — сказал Радомир.

— Нет. Ты еще не понял. Дом не держится на любви. Любовь сгорела вместе с Аурикой. Дом держится на тех, кто готов делать грязное. Я был готов.