— Вашей.

— В руке того, кто не дрогнет.

— Вы дрогнули, когда Аурика нашла ваши печати?

Перстень вспыхнул.

Я попала.

Милада зажмурилась, но я сразу подняла ладонь.

— Нет. Если ударите по ней сейчас, связь дернется, и Радомир это почувствует.

Лавр замер.

Я не знала, правда ли это.

Но он тоже не знал, насколько я успела понять ритуал.

— Вы блефуете, — сказал он.

— Возможно. Хотите проверить на ребенке?

Он опустил руку.

Хорошо.

Еще несколько мгновений.

Я сделала второй шаг вниз. Печать под ногами снова отозвалась холодом, но не ударила. Купель принимала меня как жену-печать. Не как хозяйку. Как допустимую жертву.

Неприятное, но полезное различие.

— Аурика поняла раньше всех, — сказала я. — Не про нестабильность детей. Про вас.

Лавр молчал.

— Она писала моей матери. Пыталась найти способ снять чужую вязь. Прятала ключ. Спрятала часть личной печати в кукле Милады. Вы не успели уничтожить все.

— Аурика была умной женщиной, — сказал он.

В голосе прозвучало не сожаление.

Раздраженное уважение.

— И поэтому вы ее убили.

— Нет.

Ответ был быстрым.

Слишком.

— Нет? — повторила я.

— Я дал ей выбор. Она могла оставить детей под защитой совета, дождаться возвращения Радомира, перестать дергать старые печати, которых не понимала. Но она решила играть в хранительницу. Решила, что материнская любовь дает ей право ломать устройство рода.

— Она защищала детей.

— Она мешала укрепить их.

— Через боль?

— Через порядок.

Я медленно выдохнула.

Нельзя сорваться.

Нельзя броситься к Миладе.

Нужно заставить его говорить дальше.

— В ту ночь вы привели Миладу в башню.

— Я распорядился провести успокаивающий обряд.

— С сонной няней, поддельным приказом Радомира и пепельной клятвой?

— Поддельным? — Он почти улыбнулся. — Подпись была подлинной.

— Без его воли.

— Власть — это не только воля. Это след крови, место в клятве, право рода. Радомир слишком часто отсутствовал. Кто-то должен был принимать решения.

— За него.

— Вместо пустоты.

Вот так.

Не «я хотел зла». Не «я мечтал украсть трон». Он действительно считал власть пустым местом, если человек в боли, на границе, в браке, в отцовстве не успевает закрыть каждую щель. И если он, Лавр, входит в эту щель, значит, имеет право.

— Аурика не была пустотой, — сказала я.

— Аурика была женщиной, которая решила, что дети важнее рода.

— Они и есть важнее.

— Поэтому вы опасны.

Он сбросил капюшон.

Лицо Лавра было спокойным.

Не злым, не перекошенным. Усталое благородное лицо человека, который уже решил за всех и теперь вынужден объяснять очевидное слишком упрямой женщине.

Черный перстень на его руке вспыхнул ярче.

— Я не хотел ее смерти, — сказал он. — Мне нужна была печать Милады. Небольшая привязка. Временная. Аурика ударила первой. Разрушила круг. Пламя сорвалось. Пепельная клятва взяла то, что могла удержать.

— Ее жизнь.

— Ее выбор.

— Вы слышите себя?

— Слышу. А вы слышите только боль. Именно поэтому такие, как вы, не должны управлять наследниками.

— Я не собираюсь ими управлять.

— А они уже идут за вами.

Его взгляд скользнул к моей красной ленте.

— Милада зовет вас. Тихомир слушает вас. Радомир защищает вас при старших. За несколько дней вы получили то, что я строил годами: доступ к сердцу рода.

— Вы строили власть через страх.

— Страх надежнее любви.

Милада тихо застонала.

Серые линии у ее плеч стали плотнее. Ритуал продолжался, даже пока он говорил. Пепел в чаше медленно поднимался, как густой дым, и тянулся к девочке.

Я должна была действовать.

Но если сейчас просто ударю по линиям, они сомкнутся на ней.

Нужно изменить цель ритуала.

Купель признавала жену-печать. Временную мать печати — ту самую строку договора, которую скрывали. Не мать ребенку. Не замену Аурике. Проводник, который может принять удар на себя, если наследник не выдержит.

Цена была ясна.

И отвратительна.

— Вы не сможете закрепить ее пламя, — сказала я.

Лавр посмотрел на меня внимательнее.

— Почему?

— Потому что она уже не одна.

— Брат не поможет. Он снаружи.

— Не о Тихомире речь.

Я спустилась еще на ступень.

Теперь до чаши оставалось пять шагов. До Милады — семь. Лавр стоял между нами. Если броситься, он ударит первым. Если продолжать говорить, я выиграю немного времени.

И, может быть, направлю ритуал.

— Милада сама протянула мне руку, когда горел черный огонь, — сказала я. — Не вы ее направили. Не Радомир приказал. Она выбрала, кому дать путь к своей печати. Ваш ритуал строится на том, что ребенок изолирован. А она больше не изолирована.

— Детская привязанность не сильнее пепельной клятвы.

— Хотите проверить?

Он улыбнулся.

— Вы предлагаете себя?

— Я предлагаю вам ошибиться при свидетеле.

— Свидетеле?

Я подняла руку с брачной печатью.

Серый след под кожей вспыхнул.

— Вы столько раз пользовались нашей брачной связью, что забыли: она работает в обе стороны. Вы говорите рядом с ней. Ритуал держит меня открытой. Радомир услышит достаточно.

Лавр впервые изменился в лице.

Не испугался.

Рассердился.

— Ложь.

— Тогда почему вы перестали говорить о смерти Аурики?

Он шагнул ко мне.

Я отступила не назад, а вниз, к чаше.

Пепел в ней поднялся выше.

— Вы очень хотите быть нужной, Ясения Острожская, — сказал он тихо. — Это видно с первого дня. Проданная в брак, использованная как печать, чужая в доме, где все уже поделено между мертвой женой, детьми и долгом. Очень легко было дать вам роль спасительницы. Вы сами за нее схватились.

Слова попали.

Не потому, что были правдой полностью.

Потому что в них была та часть правды, которую я боялась произнести.

Я действительно хотела быть нужной.

Не как вещь. Не как кровь в чаше. Не как договор.

Как человек.

— Да, — сказала я.

Лавр замолчал.

— Я хотела быть нужной, — повторила я. — Но вы ошиблись в главном. Я не хочу быть нужной ценой детской боли.

Я сорвала красную ленту с запястья и бросила ее к Миладе.

Лента упала не у ее ног, как я рассчитывала. Не долетела. Опустилась на серую линию между нами.

Но этого хватило.

Милада увидела.

Ее глаза расширились.

Я сказала:

— Тихомир ждет. Он не ушел.

Девочка дернулась.

Пепельная нить на ее губах треснула.

Лавр резко поднял руку.

Я ударила первой.

Не по нему.

По чаше.

Ладонью, уже раненой, прямо в край пепельной купели.

Боль была такой, что мир на мгновение исчез.

Пепел взметнулся.

Серые линии, идущие к Миладе, дрогнули. Ритуал искал ближайшую подходящую печать. Наследница была связана. Но я дала себя как жену-печать, как временный путь, как взрослую кровь, способную принять то, что ребенок не должен платить.

— Нет! — Лавр бросился ко мне.

Слишком поздно.

Я вцепилась в край чаши обеими руками.

— Детская кровь не сосуд, — произнесла я сквозь боль. — Детское пламя не долг. Чужая воля не мать. Жена-печать принимает удар до разрыва насилия.

Каменные корни на стенах вспыхнули.

Милада вскрикнула.

На этот раз голосом.

— Ясения!

Пепельная нить на ее губах рассыпалась.

Лавр ударил меня по руке перстнем. Не кулаком — печатью. Черный камень коснулся брачной линии, и боль пошла выше, к плечу, к горлу, к сердцу.

Я не отпустила чашу.

Если отпущу, ритуал вернется к Миладе.

— Вы не выдержите, — сказал он. — Вы не дракон.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что она ребенок.

Серые линии начали сходить с тела Милады и переходить на мои руки. Это было не похоже на огонь. Скорее на тысячи тонких ледяных нитей, которые впивались под кожу и тянули наружу тепло, силу, память.