Огонь ударил в его плечо и спину. Вспыхнула ткань камзола. Воздух стал горячим, тяжелым, горьким. Он не вскрикнул, только сжал зубы так, что на скулах выступили резкие тени.

— Назад! — рявкнул он.

— Нет!

— Ясения!

Я вцепилась в его рукав и, вместо того чтобы отступить, ударила ладонью по нижней линии печати. Не силой. Кровью с уже раскрытой раны.

Боль резанула до локтя.

Вязь дернулась.

Я увидела имя снова. Лавр. Рогнедин. Право старшего советника на запирание башни в отсутствие князя. Право, которого у него не должно было быть. Право, вплетенное в клятву после смерти Аурики.

После.

Не до.

Значит, башню закрыли не в ночь ее гибели.

Ее закрыли потом.

Чтобы никто не вошел.

Или чтобы никто не вышел из правды.

— Нижний узел! — выдохнула я. — Справа!

Радомир, не оборачиваясь, ударил туда огнем.

На этот раз его пламя не кормило ловушку. Он бил не в силу, а в место, которое я назвала. Точно, коротко, сдержанно.

Печать треснула.

Дверь распахнулась.

Витослав ворвался снаружи почти сразу, но я уже плохо видела. Свет распался на пятна. Холод и жар смешались так резко, что меня качнуло.

Радомир поймал меня за плечи.

— Ясения.

Я хотела сказать про имя. Про Лавра. Про то, что башню закрыли после смерти Аурики.

Нужно было сказать сейчас, пока узор еще стоял перед глазами.

— Клятва... — прошептала я. — Он вписал себя в клятву...

— Кто?

Голос Радомира был рядом.

Я попыталась поднять руку, но пальцы не послушались.

— Лавр.

Теперь сказала.

Успела.

И только потом поняла, что Радомир держит меня слишком крепко для человека, которому все равно.

Последнее, что я увидела перед тем, как темнота накрыла башню, было не пламя.

А его лицо.

Не холодное.

Испуганное.

Глава 7. Ненужная жена

Первым вернулся запах лекарственных трав.

Горький, густой, слишком знакомый после всех этих дней. Я лежала не на холодном камне восточной башни, а в своей постели. Надо мной был темный полог. У камина тихо горел огонь. На столике рядом стояла чаша с водой, несколько склянок и чистые повязки.

Значит, я снова была в своих покоях.

Значит, выжила.

Следующей пришла боль.

Не острая. Глухая, тяжелая. Она сидела в запястье, плече, висках и в груди, будто печать башни все еще держала меня за ребра. Я попыталась пошевелить пальцами и сразу пожалела.

— Не надо, — сказала Радана.

Я повернула голову.

Она сидела в кресле у кровати, с шитьем в руках. Только игла давно замерла в ткани. Лицо у нее было спокойным, но глаза красные от недосыпа.

— Сколько я была без сознания?

— Ночь и половину утра.

— Радомир?

— Жив.

Я закрыла глаза.

Значит, успела спросить самое важное раньше, чем разум напомнил о гордости.

— Ранен?

— Ожог на плече и спине. Савва говорит, князь мог бы не геройствовать и получить меньше.

— Савва смелый человек.

— Савва говорил это мне, не князю.

Я попыталась сесть.

Радана сразу поднялась, помогла подложить под спину подушки. Мир качнулся, но удержался на месте.

— Что с башней?

— Заперта снова. Но теперь стража стоит снаружи и у нижнего хода. Витослав лично сменил печати на входе.

— А Лавр?

— На совете.

Я открыла глаза.

— Уже?

— С рассвета.

Конечно.

Пока я лежала без сознания, люди с властью уже решали, что произошло на самом деле. Не что мы увидели. Не какую печать нашли. А как об этом говорить так, чтобы дом не треснул по живому шву.

— Мне нужно встать.

— Вам нужно лежать.

— Радана.

— Госпожа, вы вчера едва не умерли.

— Не преувеличивайте.

— Я видела, как вас принесли.

Она сказала это так просто, что спор остановился на языке.

Радана отложила шитье и поправила одеяло.

— Князь нес вас сам. Витослав шел рядом и выглядел так, будто готов убить любого, кто слишком громко дышит. У Саввы руки тряслись, пока он проверял вашу печать. А вы все это время повторяли одно имя.

— Лавр?

— Да.

Я посмотрела на огонь.

Плохо.

Очень плохо.

Если я произносила имя без сознания, это мог услышать не только Радомир.

— Кто был рядом?

— Князь, Витослав, Савва. Я. Еще двое стражников у двери, но Витослав вывел их почти сразу.

— Почти?

— Госпожа...

— Радана.

Она вздохнула.

— Один из них служил прежде у Рогнединых.

Вот теперь боль в висках стала сильнее.

— Прекрасно.

— Его уже нет у ваших дверей.

— Это не значит, что он не успел передать.

Радана промолчала. Значит, думала так же.

Дверь открылась после короткого стука. Вошел Савва Яровой с папкой под мышкой и чашкой в руке.

— Проснулась, — сказал он не мне, а Радане.

— Как видите.

— И уже собирается вставать?

— Как видите.

Лекарь подошел к кровати, поставил чашку на столик и посмотрел на меня строго, почти по-отцовски.

— Госпожа Веренская, если вы сегодня встанете без необходимости, я попрошу князя запереть дверь снаружи.

— Думаете, он откажет вам в таком удовольствии?

— Думаю, он сделает это еще до конца моей просьбы.

— Тогда я скажу, что вы угрожали княгине.

— Я лекарь. Мне можно.

Он взял мое запястье, осторожно развернул ладонью вверх. На коже брачная печать проступала бледно-красной линией, но вокруг нее появились серые точки, будто от мелкого ожога.

Савва нахмурился.

— Башня тянула через вас.

— Я заметила.

— Нет, вы почти ничего не заметили. Еще несколько мгновений — и печать начала бы брать не силу, а память.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Старые вытягивающие печати иногда питаются не только теплом. Особенно если их привязали к месту смерти. Они берут то, что ближе всего к боли.

Радана побледнела.

— Такое возможно?

— В старых башнях возможно многое, что лучше не проверять на живых женщинах.

Я вспомнила холод, ступени, серые линии на стенах. И имя Лавра, вплетенное в клятву. Вчера мне казалось, что я увидела главное. Теперь стало ясно: мы могли не понять и половины.

— Князь знает?

— О вашем состоянии — да. О памяти — еще нет. Я собирался сказать после осмотра.

— Скажите.

— Скажу.

Он отпустил мою руку.

— Вам нельзя сегодня работать с печатями. Нельзя идти в архив. Нельзя спорить до потери голоса.

— Последнее точно лекарский запрет?

— Личный. Я устал лечить последствия ваших разговоров с князем.

Радана тихо фыркнула, но быстро сделала вид, что закашлялась.

Савва подал мне чашку.

— Пейте.

Настой был горьким настолько, что я сразу поверила в его пользу.

— Что с Радомиром? — спросила я, когда смогла говорить.

— Ожог закрылся, но не полностью. Он отказался от сонного настоя и через час после перевязки ушел на совет.

— Разумный пациент.

— Не хуже вас.

Савва собрал склянки и уже направился к двери, когда она открылась снова.

Радомир вошел без предупреждения.

Савва остановился.

— Князь.

— Позже, — сказал Радомир.

— Нет.

Я посмотрела на лекаря с уважением.

Радомир тоже посмотрел. Только иначе.

— Что значит «нет»?

— Значит, вы сначала дадите мне проверить ожог, а потом будете допрашивать больную женщину.

— Я пришел не допрашивать.

— Тем более подождете.

Радана опустила глаза. У меня возникло подозрение, что она считает узоры на покрывале, лишь бы не показать лицо.

Радомир некоторое время молчал. Потом снял темный камзол и остался в рубахе. Движение далось ему не так легко, как он хотел показать.

На левом плече ткань была скрыта под повязкой. Край уходил на спину. Я помнила огненную дугу, которая должна была ударить в меня. Помнила, как он закрывал меня собой.