— Следы никуда не уйдут.

— Вы уверены? В этом замке уже сгорели рисунки и исчез ключ из дела Аурики.

Ему это не понравилось.

Но он пошел дальше.

Наверху лестница вывела нас в круглый зал.

Когда-то здесь, наверное, было красиво. Высокие узкие окна, темный пол, остатки алых занавесей, треснувшее зеркало у стены. Теперь все казалось вымершим. Пыль лежала ровно, но не везде. У дальней стены был участок, где ее будто сдвинули.

Я подошла туда.

— Осторожно, — сказал Радомир.

— Я уже начинаю думать, что это ваше второе имя.

— А я — что «нет» для вас звучит как приглашение.

— Не всегда. Только когда произносит дракон.

На миг между нами мелькнуло что-то живое. Не улыбка. Слишком рано. Но напряжение стало другим, не только злым.

Я опустилась у стены.

Под пылью оказался кусок ткани.

Алый шелк.

Почти такой же, как в описи вещей Аурики.

Я не стала брать его голыми руками. Достала из кармана чистый платок, осторожно подняла ткань и развернула.

На краю была вышивка. Не герб Веренских.

Маленькая золотая птица.

— Это принадлежало Аурике? — спросила я.

Радомир взял платок за угол.

Его лицо изменилось.

Не сильно. Но я уже научилась видеть.

— Да.

— Вы уверены?

— Я подарил ей это платье после рождения Милады.

Он говорил спокойно, но голос стал ниже.

— Она была в нем в ночь смерти?

— В деле указан алый шелк. Я не смотрел на него.

— Почему?

Он медленно сложил ткань обратно.

— Потому что, когда мне сказали, что нашли обрывки ее платья у башни, я уже видел тело.

Внутри у меня все сжалось.

Я не стала задавать следующий вопрос.

Он сам сказал:

— После огня мало что осталось.

Тишина в башне стала почти непереносимой.

Слова о мертвых часто звучат либо слишком красиво, либо слишком грубо. Я не хотела ни того, ни другого.

— Мне жаль, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто не ожидал.

— Вы не обязаны.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что это правда.

Радомир отвернулся к окну. За мутным стеклом виднелась часть двора, маленькая отсюда, почти игрушечная. Далеко внизу ходили стражники. Живой замок продолжал двигаться, пока мы стояли в месте, где прошлое так и не закончилось.

— В ту ночь я был на границе, — сказал он. — Северные вассалы подняли людей. Небольшой мятеж, но быстрый. Слишком быстрый. Я уехал за два дня до пожара.

Я слушала.

Не перебивала.

— Аурика просила не ехать. Не прямо. Она редко просила прямо. Сказала, что в доме стало слишком много чужих решений. Я ответил, что разберусь после возвращения.

Он коротко усмехнулся. Без радости.

— После возвращения.

Я смотрела на алую ткань в своих руках.

— Кто сообщил вам о смерти?

— Лавр. Через огненную связь. Сказал, что произошел выброс жилы, Аурика погибла сразу, дети живы. Я вернулся к рассвету.

— И поверили отчету.

— Да.

Ответ был простым.

И тяжелым.

— Потому что хотел поверить? — спросила я тихо.

Он повернулся.

В его глазах не было злости. Только такая усталость, что злость, наверное, не поместилась бы рядом.

— Потому что если бы не поверил, пришлось бы признать: пока я держал границу, в моем доме убили мою жену и сломали моих детей.

Я не нашлась что сказать.

Снаружи это звучало как вина. Внутри, наверное, было хуже вины: знание, что ты сильнейший в доме, но не оказался там, где был нужен.

— Радомир...

— Не надо.

Я замолчала.

Он забрал у меня платок с тканью и убрал во внутренний карман.

— Что еще видите?

Я осмотрела зал.

На полу у окна пыль лежала тоньше. У стены, за треснувшим зеркалом, виднелась полоса старой резьбы. Я подошла и почувствовала знакомое неприятное тепло под кожей.

Не тепло даже.

След тепла.

Как место после ожога.

— Здесь была печать.

Радомир подошел за мной.

— Какая?

— Не могу сказать без касания.

— Тогда не касайтесь.

Я посмотрела на него.

— Мы правда снова здесь?

— Вы сами говорили, что башня тянет тепло. Любая печать здесь может быть ловушкой.

— Согласна. Поэтому касаться нужно правильно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала вас успокаивать.

Он устало выдохнул.

— Что нужно?

— Свет ниже. И не стойте так близко.

— Почему?

— Если печать ударит по брачной связи, вас заденет сильнее.

Он не отступил.

— Радомир.

— Делайте.

Упрямый дракон.

Очень неудобно, когда рядом с таким человеком собственное упрямство начинает выглядеть почти разумным.

Я коснулась резьбы двумя пальцами.

Холод ударил сразу.

Не в руку — в грудь. Я резко вдохнула, но не отдернулась. Под пальцами проявились линии: старая женская печать. Не Острожская. Не Веренская. Что-то личное, созданное тем, кто знал оба языка магии, но не принадлежал полностью ни одному.

Аурика.

— Это ее, — сказала я.

— Что там?

— Она пыталась закрыть что-то. Или кого-то.

Линии шли от окна к полу, потом уходили к двери, которую мы не заметили сразу. Узкая створка пряталась в стене рядом с зеркалом. Без ручки. Только щель.

— Откроется? — спросил Радомир.

— Возможно.

— Цена?

— Не знаю.

— Тогда нет.

Я убрала руку.

— Хорошо.

Он явно ожидал спора.

— Хорошо? — переспросил он.

— Да. Если не знаю цену, открывать нельзя. Но нужно понять, почему Аурика поставила печать именно здесь.

Я достала лист и быстро зарисовала линии. Не все — только основные. Руки дрожали от холода, но я удерживала перо ровно. Внизу, у основания, нашла еще одну деталь: короткий знак направления.

Не к двери.

К выходу.

— Она не запирала тайник, — сказала я. — Она пыталась не пустить кого-то вниз.

Радомир посмотрел на лестницу.

— К детям?

— Или от детей.

В этот момент дверь в зал за нашей спиной медленно закрылась.

Без ветра.

Без скрипа.

Просто двинулась и встала на место.

Огонь над ладонью Радомира резко вытянулся вверх, потом потемнел по краям.

— К выходу, — сказал он.

Мы пошли быстро.

Не бегом: в старой башне бег часто заканчивается сломанной шеей. Но каждый шаг отдавался в теле холодом. На лестнице пламя в руке Радомира начало дрожать. Серые линии поползли по стенам, проявляясь там, где раньше был только камень.

— Не усиливайте огонь, — сказала я.

— Если погаснет, мы не увидим ступеней.

— Если усилите, башня возьмет больше.

— Она уже берет.

Это было правдой.

Я чувствовала, как холод поднимается по ногам. Брачная печать на запястье начала ныть, словно кто-то тянул ее тонкой нитью к нижнему пролету.

Мы почти дошли до двери.

И тогда на пороге вспыхнула старая вязь.

Красная.

Нет, не красная.

Красная поверх серого.

Ловушка была спрятана в родовую печать Веренских. Внешне — защита от чужих. Внутри — удар по тому, кто откроет башню второй раз.

По нам.

— Стойте! — крикнула я.

Радомир остановился на полшага раньше линии.

Я почти врезалась в него.

Вязь на пороге шевелилась, расплетаясь и собираясь заново. В ней было несколько слоев. Верхний я узнала: замок Веренских. Ниже — жреческое запирание. Еще ниже — чужая правка.

И имя.

Не написанное прямыми буквами. Вплетенное в подпись клятвы, как делают те, кто хочет оставить себе право управлять печатью.

Лавр Рогнедин.

Теперь полностью.

Без обрыва.

Без сомнений.

Я хотела сказать, но не успела.

Линия на пороге вспыхнула.

Удар пришел не снизу, а сбоку. Огненная дуга сорвалась со стены и пошла прямо в меня. Не потому, что я была ближе. Потому что моя кровь открыла дверь. Башня приняла меня за нарушителя, которого нужно убрать первым.

Радомир развернулся мгновенно.

Он закрыл меня собой.