Пролог. Жена по договору

Меня привезли в замок Веренских перед закатом.

Не как невесту.

Как долг, который наконец-то потребовали оплатить.

Карета остановилась у высоких ворот, и я несколько мгновений не двигалась. Смотрела на красный камень стен, на черные зубцы башен, на стражу в темных плащах с огненной вышивкой у плеча. Здесь все было чужим. Даже воздух казался другим — горячим, сухим, пропитанным золой и железом.

Один из стражников открыл дверцу.

— Госпожа Острожская.

Пока еще Острожская.

Я положила ладонь на край сиденья, поднялась и вышла сама, не дожидаясь поданной руки. Платье цвета темного вина легло тяжелыми складками, дорожная пыль осела по подолу. Мне следовало бы выглядеть торжественно. Невесты князей, наверное, должны сиять, краснеть, опускать глаза.

Я не сияла.

Я считала ступени до ворот и напоминала себе, зачем приехала.

Древний договор. Долги рода. Болезнь наследников. Последняя женщина из рода Острожских, способная удержать пламя красных драконов.

И князь, которому нужна была не жена, а печать из живой крови.

Во дворе меня встретили молча. Слуги стояли ровными рядами, но ни один не поклонился ниже положенного. Вежливость без тепла. Почтение без принятия. Я знала этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую принесли в дом по необходимости, но не рады видеть на видном месте.

У широких ступеней замка стоял он.

Радомир Веренский.

Красный дракон. Князь Огненного Круга. Вдовец.

Мой будущий муж.

Высокий, темноволосый, в черном камзоле с темно-красной вышивкой у воротника. Без лишних украшений, без улыбки, без попытки сделать происходящее похожим на свадьбу. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась привычка приказывать. Не просить. Не объяснять. Решать — и ждать, что другие подчинятся.

Я остановилась внизу лестницы.

Он спустился ко мне на три ступени. Не больше. Этого хватило, чтобы все вокруг поняли: он соблюдает приличия, но не делает ни шага сверх нужного.

— Ясения Острожская, — произнес он.

Голос низкий. Ровный. Без интереса и без презрения. Так можно было назвать имя человека, внесенного в договор.

— Князь Веренский, — ответила я и сделала короткий поклон.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на руках. На левой ладони, где тонкой бледной линией проступал знак рода Острожских. Родовая печать не горела уже много лет. До сегодняшнего дня.

— Дорога была тяжелой?

— Достаточно долгой, чтобы привыкнуть к мысли о замужестве.

Впервые что-то изменилось в его глазах. Не улыбка. Скорее отметка: услышал.

— Тогда не будем заставлять вас ждать.

Ни слова о том, что он рад.

Ни слова о том, что сожалеет.

Только сухая необходимость, такая же холодная, как камень под моими ногами.

Меня провели в Зал Первого Пламени.

Он находился в сердце замка. Высокий, круглый, с темным полом, в котором были выложены знаки крови и огня. На стенах горели чаши с ровным красным пламенем. Не желтым, не живым, как обычный огонь, а густым, почти тяжелым. Он не трещал и не метался. Он смотрел.

В центре зала стояла каменная чаша. Рядом — старший жрец, советники, несколько женщин в темных платьях и двое детей у дальней колонны.

Я увидела их сразу.

Мальчик лет десяти стоял прямо, слишком прямо для ребенка. Темные волосы, острый взгляд, сжатые губы. Весь в черном, с маленьким знаком Веренских на груди. Он смотрел на меня так, будто я уже совершила против него преступление.

Девочка рядом была младше. Лет шести. Светлые локоны, красное платье, худые пальцы, стиснутые на ленте. Она не поднимала глаз. Только прижалась плечом к колонне, будто камень мог защитить ее лучше взрослых.

Наследники.

Тихомир и Милада.

Дети Радомира.

Причина, по которой меня купили старым договором.

Я не успела рассмотреть их дольше. Между нами встала женщина в платье цвета темной меди. Красивая, светлая, безупречно спокойная. Она посмотрела на меня с мягкой улыбкой, от которой стало холоднее.

— Клариса Рогнедина, — представилась она. — Мы рады, что вы добрались благополучно.

«Мы рады».

Ложь прозвучала безупречно.

— Благодарю, — сказала я.

Клариса чуть повернула голову к детям.

— Наследникам сегодня тяжело. Прошу вас помнить об этом.

Смысл был ясен: не подходить, не говорить, не трогать.

Я и не собиралась.

Любовь не выдают вместе с брачным венцом. Особенно детям, которые уже потеряли мать.

Жрец поднял руки.

— Кровь Острожских пришла к пламени Веренских. Договор, заключенный до рождения ныне живущих, требует исполнения.

В зале стало тише.

Радомир встал напротив меня у каменной чаши. Между нами горел огонь. Красный, ровный, внимательный.

— Ясения Острожская, — сказал жрец, — добровольно ли вы принимаете брачную печать князя Радомира Веренского?

Добровольно.

Слово было красивым. Только за ним стояли долги, пустой дом, больной отец и род, от которого осталась одна я.

Я подняла глаза на Радомира.

Он не отвел взгляд. Не притворился, что не понимает. Это было хуже и честнее любой жалости.

— Принимаю, — произнесла я.

Мой голос не дрогнул.

Жрец повернулся к нему.

— Радомир Веренский, добровольно ли вы принимаете брачную печать Ясении Острожской?

— Принимаю, — ответил он сразу.

Для него это тоже был не выбор сердца.

Это был долг.

Жрец взял тонкий нож с рукоятью из красного камня. Сначала подошел ко мне. Я протянула ладонь. Лезвие коснулось кожи коротко и точно. Боль была резкой, но быстрой. На линии рода выступила кровь.

Потом нож перешел к Радомиру.

Он даже не поморщился, когда жрец рассек его ладонь.

Нашу кровь смешали в чаше.

Огонь поднялся.

Не вспыхнул — рванул вверх, будто его долго держали взаперти. Красное пламя ударило почти до свода зала, и люди отступили. Кто-то ахнул. Клариса побледнела, но быстро спрятала лицо за маской спокойствия.

Я не успела испугаться.

Пламя согнулось и потянулось ко мне.

Тепло ударило в грудь, в горло, в ладони. Родовая печать на моей коже загорелась тонкими линиями. Не огнем. Светом. Старым, забытым, почти болезненным.

Радомир резко шагнул ближе.

— Что происходит? — спросил он у жреца.

Тот смотрел на чашу так, будто видел ее впервые.

— Пламя приняло кровь Острожских сильнее, чем ожидалось.

— Сильнее? — голос Радомира стал ниже.

Жрец сглотнул.

— Печать не просто заключает брак. Она отвечает на повреждение родовой защиты.

Я услышала за спиной тихий звук.

Девочка.

Милада.

Она зажала рот ладонью, но я успела заметить: вокруг ее тонкого запястья на миг вспыхнула темная полоса. Как след браслета. Или ожога.

Тихомир тут же заслонил сестру собой.

Я посмотрела на Радомира.

Он тоже видел.

Впервые за все время на его лице появилась не холодность. Тревога. Быстрая, жесткая, почти сразу спрятанная.

Пламя между нами опустилось. Разделилось на две тонкие нити и обвило наши запястья. Мою руку и руку Радомира. Кожа обожгла болью, но я не отдернула ладонь.

Жрец произнес слова клятвы. Я повторила. Радомир повторил за мной.

Каждое слово ложилось на кожу тяжестью.

Жена.

Княгиня.

Печать.

Защита.

Род.

Но ни разу — любовь.

Когда обряд закончился, зал выдохнул. Люди зашевелились, зазвучали осторожные поздравления. Слуги принесли кубки. Кто-то заговорил о праздничном ужине.

Я стояла рядом с Радомиром и чувствовала на запястье теплый след его крови.

Он наклонился ко мне.

— Вам нехорошо?

Странный вопрос. Почти забота. Но сказан так ровно, что я не обманулась.