И почему-то именно это злило.

Не сам поступок. То, что после всего сказанного им о границах, запретах и моей ненужности он все равно бросился между мной и огнем быстрее, чем подумал.

Савва проверил повязку.

— Ночью нужно менять снова.

— Знаю.

— Вы не придете.

— Приду.

— Вы сказали это вчера и не пришли.

— Вчера были обстоятельства.

— У вас каждый день обстоятельства.

— Савва.

— Князь.

И снова тишина.

Наконец Радомир сказал:

— Вечером.

— Я пришлю Радану напомнить.

— Не надо.

— Надо.

Лекарь поклонился мне, затем Радомиру и вышел с таким видом, будто одержал маленькую, но важную победу.

Радана ушла следом, сославшись на воду. Очень предусмотрительно.

Мы остались вдвоем.

Радомир стоял у камина, не садился. Свет ложился на его лицо неровно, и от этого усталость было видно лучше. Он не выглядел слабым. Такие мужчины вообще редко выглядят слабыми. Но сейчас стало ясно: ночь досталась ему не легче, чем мне.

— Вы должны были отойти, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Доброе утро, Радомир.

Он сжал губы.

— Доброе утро.

— Вот теперь можете ругать.

— Я не ругаю.

— Правда? А похоже.

— Вы коснулись нижней линии ловушки, не предупредив.

— Если бы предупреждала, вы бы не позволили.

— Верно.

— Значит, я сэкономила время.

Он подошел к столу и положил на него сложенный лист. Я сразу узнала свои вчерашние неровные линии — рисунок печати из башни, который успела сделать до ловушки.

— Витослав сверил ваш набросок с остаточной вязью на пороге, — сказал Радомир. — Имя Лавра действительно вписано в клятву доступа.

— Значит, я не бредила.

— Нет.

— Как именно он мог это сделать?

Радомир сел в кресло у кровати. Не близко, но уже не у двери.

— После смерти Аурики совет получил временное право закрывать опасные части замка. Формально — чтобы защитить детей и слуг от поврежденной жилы. Лавр мог вписать себя как ответственного за запирание.

— Но башню закрыли после смерти, а не до.

— Да.

— Значит, если там были следы, их закрывали уже после того, как знали, что произошло.

— Да.

Слово было короткое, но тяжелое.

Я смотрела на него и понимала: еще недавно он спорил бы с каждым моим выводом. Сейчас нет. Не потому, что полностью доверяет мне. Потому что факты стали давить сильнее привычки не видеть.

— Что говорит Лавр?

— Что выполнял решение совета. Что башня была опасна. Что без его клятвы туда мог попасть кто угодно и погибнуть.

— Удобно.

— Очень.

— И что вы ответили?

— Пока ничего.

— Почему?

— Потому что вы были без сознания, а часть доказательств — в вашей голове.

Я почти улыбнулась.

— Вы ждали меня ради совета?

— Ради показаний.

— Какой нежный расчет, — повторила я вчерашнюю фразу.

На этот раз он не отреагировал. Только посмотрел на огонь.

— Лавр настаивает, что ваше присутствие рядом с детьми и печатями провоцирует старые защиты. Сначала брачный огонь поднялся слишком высоко. Потом всплеск Милады. Потом башня. Потом вы едва не умерли.

— Это он так заботится обо мне?

— О детях.

— Конечно.

Радомир молчал.

Я почувствовала неприятный холод внутри.

— Что он предлагает?

Ответ я уже знала. Но нужно было услышать.

— Ограничить ваш доступ к наследникам.

— Еще сильнее?

— Полностью. До окончания проверки.

Я усмехнулась, но без радости.

— Проверки, которую будут вести люди Лавра?

— Я этого не позволю.

— Но совет слушает его.

— Совет слушает силу.

— А у него есть страх.

Радомир посмотрел на меня.

— Страх иногда сильнее.

Он не стал спорить. Вот что было хуже всего.

Я откинулась на подушки. Комната чуть качнулась, но я сделала вид, что просто устала.

— Значит, я снова ненужная жена. До обряда нужна. После обряда опасна. Когда спасаю ребенка — вмешиваюсь. Когда нахожу след — провоцирую печать. Очень удобно быть мной в ваших документах.

— Вы не в документах.

— Нет? Тогда где?

Он не ответил сразу.

А мне почему-то стало важно услышать.

Глупо. Очень глупо для женщины, которая сама говорила, что имя не делает людей близкими.

— В этом доме, — сказал он наконец, — вы стали причиной вопросов, которые давно должны были быть заданы.

— Это не место.

— Пока другого я не могу вам дать.

Честно.

Снова честно.

И снова не то, что могло согреть.

— Тогда дайте доступ к башне снова.

— Нет.

— Радомир.

— Вы едва пережили первый вход.

— Именно поэтому нужно вернуться, пока следы свежие.

— Нет.

— Вы обещали, что я буду работать как хранительница.

— Живой хранительницей.

— Если будете запирать меня каждый раз после опасности, мы ничего не найдем.

— Если я не буду запирать вас после опасности, вы не доживете до конца недели.

Мы смотрели друг на друга.

И впервые в его запрете я услышала не только власть.

Я услышала страх.

Он был хорошо спрятан, почти задавлен, но все же был. Радомир Веренский не боялся башни, совета или Лавра. Он боялся второй раз вынести из опасного места женщину, которую не успел защитить словами, только телом.

— Я не Аурика, — сказала я тихо.

Он резко поднял взгляд.

Да. Попала.

Но теперь уже я не отступила.

— И вы не сможете исправить ее смерть, если будете запрещать мне дышать.

— Не сравнивайте.

— Я не сравниваю. Я напоминаю: я жива. И могу выбирать.

Его лицо стало жестче.

— Выбирайте лежать.

— Это опять приказ?

— Да.

— Тогда я опять плохо его выполню.

Он поднялся.

— Сегодня вечером вы выйдете к ужину.

Я моргнула.

— Что?

— Совет должен видеть, что вы живы, спокойны и не разрушаете замок одним присутствием. Дети тоже будут там.

— После всего вы ведете детей на общий ужин?

— Кратко. Под охраной. Это нужно.

— Кому?

— Им. Если мы спрячем их, Лавр скажет, что после снятия браслета и вашей печати наследники нестабильны. Если они появятся спокойно, часть его слов потеряет вес.

Логично.

И мерзко.

Потому что дети снова становились доказательством в споре взрослых.

— Милада готова?

— Савва говорит, физически — да.

— А не физически?

Радомир отвел взгляд.

— Она захотела взять с собой куклу.

У меня перехватило дыхание.

— Сгоревшую?

— То, что осталось. Радана помогла завернуть.

Я поняла, почему моя служанка так быстро исчезла за водой.

— Пусть возьмет.

— Я не собирался запрещать.

— Уже прогресс.

Он посмотрел на меня почти устало.

— Отдыхайте, Ясения.

— Радомир.

Он остановился у двери.

— Вы сказали, пока не можете дать мне другого места. А если совет потребует удалить меня от детей совсем?

— Совет не решает, где быть моей жене.

Фраза прозвучала твердо.

Но слово «жене» снова было законом, не близостью.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он вышел.

А я осталась смотреть на закрытую дверь и думать, что иногда даже защита ранит не хуже отказа.

К ужину меня одевали как к бою.

Радана выбрала темно-вишневое платье с закрытым воротом и узкими рукавами. Не свадебное. Не траурное. Достаточно спокойное, чтобы не выглядеть вызовом, и достаточно сильное, чтобы никто не решил, будто меня несут на показ после болезни.

— Волосы убрать? — спросила она.

— Да.

— Полностью?

— Чтобы не было за что цепляться.

— Словами все равно зацепятся.

— Волосы хотя бы не ответят.

Радана впервые за день улыбнулась.

Пока она закалывала пряди на затылке, я разглядывала свое отражение. Бледная, темные круги под глазами, губы без цвета. Хорошая новость: после восточной башни я выглядела не умирающей, а просто злой.