Это было лучше.

— Если станет плохо, сожмите левую руку в кулак, — сказала Радана. — Я увижу и приду.

— За столом?

— Я служанка. Мне можно уронить кувшин в нужный момент.

— Вы опасная женщина.

— Я наблюдательная женщина. Опасными нас делают обстоятельства.

В большой обеденный зал мы вошли последними.

Так, разумеется, было задумано.

За длинным столом уже сидели советники, несколько дальних родственников рода, Клариса рядом с Лавром, Савва ближе к дверям и Витослав у стены. Дети были возле Радомира. Тихомир справа, Милада слева. Девочка держала на коленях небольшой сверток из серой ткани.

Кукла.

Или то, что от нее осталось.

Когда я вошла, разговоры стихли не сразу. Сначала люди посмотрели. Потом начали шептаться тише. На лицах были разные выражения: любопытство, осторожность, раздражение, жадное ожидание чужой ошибки.

Радомир поднялся.

Все остальные поднялись вслед за ним.

Это было простое движение.

И очень публичное.

Он не вышел мне навстречу, не подал руку через весь зал, не сделал из этого красивого жеста. Просто дождался, пока я подойду, и отодвинул стул рядом с собой.

Не напротив.

Не ниже по столу.

Рядом.

В зале кто-то слишком громко вдохнул.

Я села, не глядя на Кларису.

Радомир сел после меня.

— Госпожа Веренская, — сказал Лавр с мягкой улыбкой, — рад видеть вас в силах после вчерашнего происшествия.

— Благодарю. Я тоже рада видеть себя в силах.

Несколько человек опустили глаза к тарелкам.

Клариса взяла кубок.

— Все были так встревожены. Восточная башня давно считается опасной. Жаль, что желание помочь иногда толкает нас туда, куда благоразумие не советует идти.

— Благоразумие часто советует не трогать запертые двери, — ответила я. — Особенно тем, кто сам их запер.

Тишина стала тоньше.

Лавр положил ладонь на стол.

— Справедливо. Но двери иногда запирают, чтобы дети не вошли туда, где погибла их мать.

Тихомир напрягся.

Я увидела сразу.

Милада опустила голову к свертку.

Радомир тоже заметил.

— За столом не обсуждают башню, — сказал он.

Лавр склонил голову.

— Конечно. Я лишь хотел напомнить, что осторожность не всегда трусость.

— А я не называла ее трусостью, — сказала я. — Иногда это просто удобство.

Клариса улыбнулась.

— Вы очень смелы, госпожа Веренская. Наверное, это качество помогло вам так быстро найти общий язык с детьми.

Вот оно.

Мягко. При всех. С улыбкой.

Я повернулась к ней.

— Я не уверена, что нашла.

— Напротив. Милада уже ищет вашего общества. Тихомир спорит с вами почти как с родным человеком.

Мальчик резко поднял глаза.

— Клариса.

Радомир произнес ее имя спокойно, но предупреждение в голосе услышали все.

Она сделала вид, что не поняла.

— Простите, князь. Я говорю без злого умысла. Просто дети пережили тяжелую потерю. Новая привязанность может стать для них болезненной. Особенно если взрослые сами не понимают, какое место пытаются занять.

Я положила салфетку на колени.

Очень медленно.

Чтобы не ответить слишком быстро.

— Я не пытаюсь занять место Аурики.

— Разумеется, — сказала Клариса. — Никто не говорит, что вы пытаетесь сознательно. Но Милада слишком мала. Она может спутать благодарность, страх и нужду в матери.

Милада сжала сверток.

Тихомир сказал резко:

— Милада ничего не путает.

Клариса повернулась к нему с печальной нежностью.

— Тихомир, дорогой, ты защищаешь сестру. Это правильно. Но ты тоже ребенок.

— Я не...

— Довольно, — сказал Радомир.

Но мальчик уже побледнел от злости.

И от унижения.

Потому что взрослые снова говорили о нем при всех так, будто он не сидит рядом.

Я посмотрела на Тихомира.

— Княжич прав. Милада не обязана объяснять взрослым, почему кому-то доверяет или не доверяет.

Он на мгновение застыл.

Кажется, не ожидал, что я поддержу его при всех.

Клариса же ожидала чего угодно.

— Вот видите, — тихо сказала она. — Вы уже выступаете от имени детей.

— Нет. Я выступаю против того, чтобы их чувства разбирали за ужином как бумаги совета.

Лавр улыбнулся.

— Резко сказано.

— Зато понятно.

— Понимание не всегда приходит с резкостью, госпожа Веренская.

— А мягкость не всегда означает доброту, советник Рогнедин.

Вот теперь тишина стала полной.

Радомир не вмешался.

Он смотрел на меня, и я не могла понять, злится ли он или дает мне право говорить.

Лавр все еще улыбался, но глаза его стали холоднее.

— Вы плохо знаете меня.

— Да. Но быстро учусь читать следы.

— Следы могут вести не туда, если их ищет человек, который заранее выбрал виновного.

— Согласна.

Я не отвела взгляда.

— Поэтому я ищу не виновного. Я ищу того, кто боялся рисунков маленькой девочки.

Милада тихо всхлипнула.

Не заплакала. Просто звук сорвался раньше, чем она успела удержать.

Клариса поднялась.

— Князь, простите, но это жестоко. При детях снова говорить о рисунках, о страхах, о вчерашнем... Я понимаю, что госпожа Веренская еще не привыкла к дому, но наследникам нужна не правда любой ценой. Им нужна тишина.

Милада вдруг сползла со стула.

Все замерли.

Тихомир хотел подняться, но она сама пошла вдоль стола. Медленно. Со свертком в руках.

Не к Радомиру.

Ко мне.

В зале никто не дышал.

Милада остановилась возле моего стула и протянула сверток.

Я не взяла сразу. Сначала посмотрела на Радомира.

Он молчал.

Только кивнул.

Я приняла сверток обеими руками.

Внутри лежала обгоревшая кукла. Не страшная, нет. Радана успела обернуть остатки новым серым платком. На месте красного пояса был завязан свежий кусочек ленты.

Милада коснулась этой ленты пальцем.

Потом коснулась моей ладони.

И вернулась к брату.

Ни слова.

Но за столом все поняли.

Клариса побледнела.

Лавр впервые перестал улыбаться.

Тихомир смотрел на сестру так, будто она сделала что-то невероятно смелое. Возможно, так и было.

Радомир медленно поднялся.

— Ужин для наследников окончен. Витослав, проводите детей.

Тихомир тут же встал, взял Миладу за руку.

Когда проходил мимо меня, остановился.

— Не думайте, что это что-то значит, — сказал он тихо.

Слишком тихо для дальних мест, но рядом услышали.

Я посмотрела на него.

— Хорошо.

Он нахмурился.

— Вы всегда так отвечаете?

— Нет. Только когда человек имеет право не объяснять, что чувствует.

Он хотел сказать что-то резкое.

Не нашел.

И пошел за Витославом.

Дети вышли.

С ними из зала ушло все, что еще можно было назвать ужином.

Радомир сел обратно, но еду больше никто не тронул. Через несколько минут он объявил вечер законченным. Советники расходились аккуратно, не спеша, как люди, которым очень хочется обсудить увиденное, но нельзя начать слишком рано.

Клариса прошла мимо меня последней.

— Вы радуетесь? — спросила она тихо.

— Нет.

— А стоило бы. Вы получили то, чего хотели.

Я держала сверток с куклой на коленях.

— Что именно?

— Ребенка, который потянулся к вам при всех. Теперь все увидели, как легко вы занимаете чужое место.

Я подняла на нее глаза.

— Клариса, если вы правда любили Аурику, перестаньте использовать ее память как оружие против ее дочери.

Она побледнела сильнее.

— Вы ничего не знаете о моей любви к Аурике.

— Возможно. Но я уже знаю, как выглядит ваша любовь к ее детям.

На этот раз она не ответила.

Просто ушла.

Позже, когда зал опустел, Радомир проводил меня до выхода. Не до покоев. Только до коридора, где ждали Радана и стража.

— Вы опять сказали больше, чем следовало, — произнес он.

— Зато меньше, чем могла.