Мальчик замер.

— Моя?

— Да. Ты будешь говорить Миладе, когда дышать. Не приказывать. Только рядом.

Он сглотнул.

— Я могу.

— Знаю.

Я провела нить по полу, выкладывая неполный знак. Черный огонь шевельнулся ближе. Линия соли уже темнела. Долго она не выдержит.

— Радомир.

— Я здесь.

— Если я упаду, не бейте огнем.

— Ясения.

— Пообещайте.

Молчание длилось меньше секунды, но я успела его услышать.

— Обещаю.

— И не отдавайте меня совету.

— Не отдам.

Я не стала смотреть на него.

Если бы посмотрела, рука могла дрогнуть.

Я вскрыла уже затянувшийся порез на ладони.

Савва потом будет злиться. Если будет на кого.

Кровь упала на белую нить.

Черный огонь вздрогнул.

— Живая кровь не пища, — сказала я. — Живая кровь — граница. Чужая боль не сосуд. Детское пламя не долг.

Формула была не из книги.

Книги не успели бы за этой комнатой.

Это были правила моего рода, сложенные в слова здесь и сейчас. Не красивые. Нужные.

Нить вспыхнула серым, потом красным, потом снова стала белой. Черный огонь уперся в нее и пополз вдоль края, ища слабое место.

Я чувствовала каждое движение как боль под кожей.

— Милада, вдох, — сказал Тихомир.

Голос у него дрожал, но он держался.

— Вот так. Смотри на меня. Не на огонь. На меня.

Милада вдохнула.

Черная вязь на ее запястье дернулась.

— Еще, — сказал он. — Маленький. Не больно. Я рядом.

— Больно, — прошептала она.

— Знаю. Но ты не одна.

Эту фразу он когда-то говорил ей уже. Я слышала. Теперь она прозвучала иначе. Не как мальчик, который пытается закрыть собой весь мир. Как брат, который стоит рядом и дает ей дышать самой.

Черный огонь ударил в мой знак.

Я вскрикнула.

Не смогла удержать.

Радомир сделал шаг, но остановился. Я слышала, как он остановил себя. Это тоже было силой.

Не сжечь.

Не броситься.

Довериться.

— Он ищет выход, — сказала я, сжимая зубы. — Ему нужна живая связь.

— Берите мою, — сказал Радомир.

— Нельзя. Ваша кровь его усилит.

— Тогда что?

Я посмотрела на Миладу.

Девочка внезапно вытянула руку ко мне.

Ту самую, где раньше был браслет.

Тихомир резко дернулся:

— Мила!

Но она не убрала руку.

Маленькие пальцы дрожали. На коже чернела вязь. В глазах был страх, но не отказ.

Она сама тянулась.

Не потому, что ее заставили.

— Можно? — спросила я.

Милада кивнула.

Я протянула свою раненую ладонь и коснулась ее пальцев.

Черный огонь сразу ударил в связь.

Я ожидала боли.

Но сначала пришло другое.

Тепло.

Слабое, детское, живое. Пламя Милады не было мертвым и не было сломанным. Его просто долго держали в узле, пугали, давили, заставляли отвечать болью на каждый страх.

Я удержала ее пальцы.

— Я не заберу твое пламя, — сказала я ей. — И не заставлю его молчать. Я только покажу, где чужое.

Милада заплакала сильнее, но не отняла руку.

— Тихомир, — сказала я.

— Да?

— Скажи ей, что это ее огонь.

Он понял не сразу.

Потом лицо изменилось.

— Мила, это твой огонь. Не браслета. Не их. Твой.

Черная вязь под кожей вспыхнула.

Милада вскрикнула.

Радомир сделал движение, но Тихомир вдруг сам сказал:

— Отец, не надо!

И Радомир остановился снова.

Я замкнула знак.

Не кругом.

Обратной линией, ведущей не в меня и не в Миладу, а в холодный участок камня у окна, где детские печати не доходили до стены. Черный огонь метнулся туда, как вода по канавке, только это была не вода и не живое пламя. Это была чужая воля, которую лишили пищи.

Комната стала серой.

Не темной.

Серой, будто весь черный огонь на миг превратился в пепел в воздухе.

Потом пламя обрушилось внутрь моего знака.

Боль ударила так сильно, что я перестала видеть комнату.

Только слышала.

— Ясения! — Тихомир.

— Держите ее! — Савва, где-то у двери.

— Не огнем! — Витослав.

— Я знаю! — Радомир.

Чьи-то руки подхватили меня, но я все еще держала Миладу. Или думала, что держу. Ее маленькие пальцы выскользнули первыми. Нет, не выскользнули — она сама отпустила, потому что чужая вязь наконец перестала тянуть ее внутрь.

Черный огонь погас.

Не сразу. Он еще прошел тонкой темной линией по полу, дернулся у ножки кровати, попытался подняться на стену. Но там уже стояла моя печать, а за ней — холодный камень. Ему стало нечего есть.

Последний темный отблеск ушел в трещину у окна и исчез.

Я упала бы, если бы Радомир не держал меня.

Я поняла это не глазами. По тому, как его рука легла мне за спину, осторожно, но крепко, а вторая удержала мою голову, чтобы я не ударилась о пол.

— Дышите, — сказал он.

— Дети...

— Живы.

— Милада...

— Жива.

— Тихомир...

— Здесь.

— Ясения, — мальчик оказался совсем рядом. Голос сорвался. — Вы слышите?

Я попыталась повернуть голову.

Получилось плохо.

Зато я увидела Миладу.

Она сидела на полу, прижавшись к брату. Бледная, мокрая от слез, с красной полосой на запястье вместо черной вязи.

Живая.

И смотрела на меня так, будто я не была чужой.

— Не плачь, — хотела сказать я.

Не смогла.

Савва ворвался в комнату, хотя я не понимала, как он прошел решетку. Наверное, Витослав все же удержал клинья. Радана стояла за ним, белая, но с сумкой в руках. За дверью уже собирались люди. Стража. Слуги. Советники, если успели прибежать. В этом доме любая боль быстро становилась зрелищем.

Радомир поднял голову.

— Все назад!

Голос ударил по коридору так, что люди отступили.

Савва опустился рядом.

— Кладите ее.

— Куда?

— На кровать. Не на пол, князь, если вам нужен точный ответ.

Радомир поднял меня на руки.

Я хотела сказать, что могу сама.

Не могла.

Это было неприятно. И почему-то не унизительно. Может быть, потому что он держал меня не как слабую вещь, а как человека, которого нельзя уронить.

Меня положили на кровать Милады. Савва сразу проверил пульс, глаза, ладонь, запястье. Его лицо становилось все мрачнее.

— Сколько взяла печать? — спросил Радомир.

— Меньше, чем могла. Больше, чем должна была.

— Савва.

— Силы почти на дне. Брачная линия перегрета, пепельный след ушел частично через нее. Ей нельзя больше сегодня ни ходить, ни говорить, ни геройствовать.

— Я еще слышу, — прошептала я.

— Прекрасно. Тогда запомните: молчать.

Тихомир вдруг сказал:

— Она спасла Миладу.

Савва ответил, не поднимая головы:

— Я заметил.

— Нет, — мальчик повернулся к двери. — Все должны заметить.

Вот теперь я поняла, что в комнате не только мы.

У входа стояли Лавр, двое советников, старший жрец и несколько стражников. Как они появились так быстро? Или они уже были рядом? Вопросы двигались медленно, как через воду.

Лавр смотрел на погасший черный след на полу.

— Что произошло? — спросил он.

Витослав ответил сухо:

— Покушение на наследников.

— Я спрашивал князя.

Радомир стоял у кровати. На руках у него была моя кровь. На рубахе — серый след от пепельного огня. В глазах — такой холод, что даже черное пламя рядом с ним показалось бы теплым.

— В детском крыле была активирована пепельная ловушка, — сказал он. — Она питалась красным пламенем и детскими печатями.

Лавр медленно перевел взгляд на меня.

— И госпожа Веренская оказалась единственной, кто мог ее снять.

— Да.

— Удобно.

Тихомир шагнул вперед.

— Она сказала мне убрать огонь. Если бы не она, Милада...

— Княжич, — мягко перебил Лавр, — вы потрясены. Сейчас не время...

— Не смейте говорить за меня.

В комнате стало тихо.

Тихомир стоял бледный, с перевязанным плечом, в дымной рубахе, но впервые смотрел на Лавра не снизу вверх. Милада сидела рядом с Раданой, которая уже укрыла ее пледом, и держала брата за руку.