Я попыталась вдохнуть глубже.

Боль отозвалась сразу.

Не резкая, как в купели. Другая. Плотная, усталая, будто тело долго держали на границе и только теперь позволили ему понять, насколько оно разбито.

Пальцы лежали на одеяле. Тяжелые. На запястье брачная печать пульсировала медленно и ровно.

Я пошевелилась.

Тишина стала мгновенной.

— Ясения?

Радомир оказался рядом так быстро, будто стоял не у окна, а прямо у кровати.

Я открыла глаза.

Комната была незнакомой.

Высокий потолок, темные балки, широкое окно с плотными шторами, камин у стены, кресло рядом с кроватью. Не мои покои. Не детское крыло. Не лекарская.

Слишком строгая, чтобы быть гостевой.

Слишком жилая, чтобы быть случайной.

— Где я? — спросила я.

Голос был слабый. Хриплый. Не понравился мне сразу.

Савва подошел с другой стороны и сразу приложил пальцы к моему запястью.

— В княжеском крыле.

Я повернула голову к Радомиру.

Он выглядел хуже, чем в моих последних воспоминаниях. Бледнее. Под глазами тени. Волосы убраны не так тщательно, как обычно. В черной рубахе, без камзола, с перевязью под воротом. И еще в нем было что-то другое.

Не внешнее.

Пламя.

Я раньше не понимала, насколько оно постоянно в нем присутствовало. Не видимое, нет. Но рядом с Радомиром всегда было ощущение силы, как у закрытой двери, за которой горит огромный очаг. Теперь этот очаг будто стал тише.

Не погас.

Но изменился.

— Вы принесли меня к себе? — спросила я.

— Да.

— Чтобы совет не достал?

— Да.

Савва фыркнул.

— И чтобы князь мог лично мешать лечению каждые полчаса.

— Савва, — одновременно сказали мы с Радомиром.

Лекарь посмотрел на меня.

— О, проснулась. Уже заступается. Хороший признак, плохая привычка.

Я хотела улыбнуться.

Получилось не сразу.

— Дети?

Радомир опустился в кресло рядом с кроватью. Не на край кровати. Не слишком близко. Он все еще помнил границы, даже после купели.

— Живы. Милада спала почти сутки. Проснулась утром. Говорит мало, но говорит. Савва говорит, пепельная вязь ушла.

— А Тихомир?

— Упрямится, спорит, требует пустить его к тебе каждые два часа.

— Значит, жив.

— Очень, — мрачно сказал Савва. — Я начинаю думать, упрямство у вас всех передается через брачную печать.

Я смотрела на Радомира.

— Сколько я была без сознания?

— Два дня.

Воздух застрял в груди.

— Два?

— Почти.

Савва поднес чашку.

— Пейте. Потом будете ужасаться.

Я выпила. Настой был горький, густой, с медовым привкусом, который не спасал его от лекарственной мерзости.

— Лавр? — спросила я.

Радомир не отвел взгляда.

— Под арестом.

Тело отозвалось слабым, почти болезненным облегчением.

— Где?

— В северной башне. Без доступа к печатям, перстням, бумаге, огню и людям, которых он мог бы убедить, что тюрьма нужна для их пользы.

Савва тихо сказал:

— Наконец-то точная формулировка.

— Перстень? — спросила я.

— В свинцовой шкатулке у Драгомила. Камень расколот, но пепельный след сохранился. Старшие подтвердили: через него держали клятву купели, часть связки с брачной чашей и старые воздействия на Миладу.

Я закрыла глаза.

Значит, доказательства есть.

Не сон.

Не мое толкование.

Не детский страх.

— А Клариса?

На этот раз ответил Савва, сухо и осторожно:

— Жива. В своих покоях под охраной. Дала показания.

Я открыла глаза.

— Против Лавра?

Радомир кивнул.

— Частично. Она признала, что передавала распоряжения по его просьбе. Сонный настой няне. Игрушку Миладе. Списки тех, кто имел доступ к детскому крылу. Но утверждает, что не знала о полном ритуале и смерти Аурики.

— Вы верите?

Он молчал несколько мгновений.

— Не полностью.

Хороший ответ.

Не удобный.

— А старшие?

— Им достаточно, что она признала свое участие в цепочке. Дальше будет отдельный разбор. Велена настояла, чтобы ее не отдавали Лавру и не позволяли совету замять дело как «дочернее послушание».

— Велена мне нравится.

— Она передала, что вы плохо выполняете предписание лежать, даже когда без сознания.

— Мы знакомы слишком мало для такой точной оценки.

Савва поставил чашку на стол.

— Все. Разговор окончен.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня с таким возмущением, будто я оскорбила саму науку врачевания.

— Простите?

— Я хочу знать, что решил совет.

— Вы можете хотеть что угодно.

— Савва.

— Нет.

Радомир поднял руку.

— Ей нужно знать.

— Ей нужно спать.

— После.

— Князь, вы, кажется, забыли, что тоже мой пациент.

— Не забыл.

— Тогда ведите себя как человек, который хочет дожить до следующей перевязки.

Радомир посмотрел на него спокойно.

— Дайте нам несколько минут.

Савва открыл рот.

Закрыл.

Потом резко повернулся к Раданe, которая все это время стояла у камина так тихо, что я заметила ее только сейчас.

— Если они начнут спорить громче обычного, зовите меня.

Радана кивнула.

— Если начнут целоваться, тоже?

Савва замер.

Радомир посмотрел на нее.

Я почувствовала, как жар поднимается к лицу, и поняла: жива точно, раз могу смущаться.

Радана сделала самое невинное лицо в мире.

— Я уточняю как ответственная служанка.

Савва пробормотал что-то про этот дом, где порядочные люди не имеют шансов, и вышел.

Радана последовала за ним, но у двери обернулась ко мне. В ее взгляде было облегчение. Настоящее, глубокое. Потом она тоже ушла.

Мы остались вдвоем.

В комнате стало тише.

За окном стоял день. Не яркий. Серый, прохладный. Свет падал на край кровати и на руку Радомира, лежавшую на подлокотнике кресла. Я заметила: пальцы у него дрожат едва заметно.

— Вам плохо, — сказала я.

— Вам тоже.

— Это не ответ.

— Я жив.

— Это тоже не ответ.

Он посмотрел на свою ладонь, будто впервые заметил дрожь.

— Родовое пламя стало меньше. Савва говорит, тело еще привыкает. Велена говорит, часть старых печатей теперь придется держать не силой, а советом с теми, кто умеет читать.

— Со мной?

— Если захотите.

Я молчала.

Вот оно.

Если захотите.

Не «вы обязаны». Не «договор требует». Не «детям нужна ваша кровь».

Если.

Слово было маленьким, но после всего звучало почти опасно.

— Что решил совет? — спросила я.

Радомир откинулся в кресле.

— Старшие драконы признали клятвы Лавра недействительными. Все распоряжения, прошедшие через пепельную связку, приостановлены. Приказ о переносе Милады в восточную башню признан подозрительным до окончательного заключения, но Драгомил уже подтвердил: в подписи была сила моей крови без моей воли.

— Значит, вас не обвинят?

— Не в приказе.

— А в том, что доверяли Лавру?

— Это не нужно доказывать. Я сам сказал.

Я повернула голову на подушке.

— Где?

— В Белом зале. Перед старшими, советом и теми, кто остался слушать после купели.

— Что именно?

— Что моя вина не в смерти Аурики. А в том, что после ее смерти я позволил чужим документам заменить собственные вопросы. Что я доверил совету детей, когда должен был слушать их страх. Что дом Веренских будет пересматривать все решения, принятые после той ночи.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Радомир Веренский, который в первую ночь говорил со мной как с договором, публично признал вину. Не преступление, которое можно было бы отрицать. Гораздо труднее: ошибку силы, доверия, отцовства.

— Вы потеряли часть власти, — сказала я.

— Да.

— Из-за меня.

— Нет.

— Радомир.

— Нет, Ясения. Не из-за вас. Из-за того, что власть, которую можно украсть через страх ребенка, подпись без воли и молчание мертвой женщины, уже была повреждена. Я просто перестал делать вид, что она целая.