Я закрыла глаза.

Не потому, что не хотела смотреть на него.

Потому что слова вошли слишком глубоко.

— Вы отдали пламя.

— Часть.

— Не поправляйте так, будто речь о куске хлеба.

— Не буду.

— Вы могли потерять больше.

— Мог.

— Вы спросили меня?

— Нет.

Вот теперь боль в груди стала другой.

Я открыла глаза.

— Почему?

Он не стал оправдываться.

— Потому что вы умирали.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня был тогда.

— А если бы я не хотела жить такой ценой?

Радомир побледнел, но не отвел взгляд.

— Тогда я совершил бы еще одну ошибку.

Честно.

Слишком честно.

— И теперь?

— Теперь я прошу прощения не за то, что спас. За то, что снова выбрал без вашего согласия.

Я смотрела на него.

Комната была тихой. Слишком тихой для таких разговоров. Но, возможно, только в такой тишине они и могли прозвучать.

— Я не знаю, как это простить сразу, — сказала я.

— Я не прошу сразу.

— И не знаю, злюсь ли я.

— Имеете право.

— Не перебивайте меня правильными словами.

Он замолчал.

Я слабо выдохнула.

— Я благодарна вам за жизнь. И злюсь, что теперь эта жизнь связана с вашей потерей. И боюсь, что однажды вы посмотрите на меня и вспомните, сколько отдали.

— Не посмотрю.

— Вы не можете знать.

— Могу. Потому что отдал не долгом. Не наказанием. Не платой за вашу нужность. Я отдал, потому что хотел, чтобы вы жили. Даже если потом скажете мне уйти.

Я не ответила.

Он поднялся.

Сделал это медленно, будто тело не хотело слушаться. Подошел к окну и остановился там, где свет ложился на его лицо. Слабость стала заметнее. Но странно: без прежней огромной силы Радомир не стал меньше.

Он стал ближе.

— Когда вы поправитесь, — сказал он, — я подпишу для вас свободу от брачного договора.

Сердце ударило резко.

— Что?

— Долги вашего рода уже закрыты. Я распорядился. Не как выкуп. Как исправление того, что должен был сделать до свадьбы. Дом Острожских получит право на восстановление без условий. Если вы захотите уехать, вас никто не остановит.

Я не могла сразу говорить.

Слишком много всего поднялось внутри. Отец, пустой дом, договор, карета у ворот. Первая ночь. «Вы моя жена по закону». Все дороги, которые я считала закрытыми, вдруг снова появились.

— Вы отпускаете меня? — спросила я.

Он повернулся.

— Да.

— После всего?

— Именно после всего.

— А дети?

В его лице что-то дрогнуло.

Но голос остался ровным.

— Дети будут знать, что вы ушли не потому, что их бросили. А потому, что взрослые не имеют права держать любовью, долгом или виной.

Любовью.

Слово не было сказано прямо. Но оказалось рядом.

— А вы? — спросила я.

Он молчал.

Потом сказал:

— Я хочу, чтобы вы остались.

Слова были простые.

Без украшений.

И поэтому я поверила, что дались они трудно.

— Не ради печати, — продолжил он. — Не потому, что Миладе легче рядом с вами. Не потому, что Тихомир слушает вас. Не потому, что дом нуждается в Острожских. Ради себя. Я хочу видеть вас в этом доме утром. Хочу спорить с вами не из-за ловушек и советов. Хочу слышать ваш голос, даже когда вы говорите, что я снова ошибся.

Я попыталась усмехнуться.

Глаза почему-то защипало.

— Последнее вы получите часто.

— Я рассчитываю.

Он стоял у окна, но не подходил. Не давил близостью. Не пользовался моей слабостью, своей жертвой, детьми, браком. Ничем из того, чем можно было бы удержать.

— Я люблю вас, Ясения, — сказал он.

Тихо.

Так, будто не предъявлял право, а оставлял правду на столе между нами.

Мне стало нечем дышать.

Не от слабости.

От того, что эти слова не решали всего.

И именно поэтому были настоящими.

— Я не прошу ответа сейчас, — добавил он.

— А если ответ будет не таким, как вы хотите?

— Значит, я буду жить с ним.

— Вы умеете?

— Нет. Но научусь.

Я закрыла глаза.

Внутри было не одно чувство. Не чистая радость, как в сказках. Не исцеляющее тепло, которое сразу стирает все плохое. Там были обида, благодарность, страх, нежность, усталость, злость, желание протянуть руку и желание спрятаться от всего сразу.

И любовь.

Да.

Уже не получится назвать ее иначе.

Но любовь не отменяла то, что случилось.

Не стирала первую ночь. Не убирала отчеты о моей крови. Не возвращала Аурику. Не лечила детей мгновенно. Не делала Радомира безошибочным.

Она просто была.

Живая.

Неудобная.

Не по договору.

— Я останусь, — сказала я.

Он не двинулся.

Только пальцы на подоконнике сжались.

— Если вы сейчас скажете «ради детей», я попрошу Савву вас ударить чем-нибудь тяжелым.

— Не скажу.

— Я останусь не потому, что меня держит брачная печать. И не потому, что ваш дом нуждается во мне. И не потому, что Милада просила.

Голос дрогнул на имени девочки, но я продолжила:

— Если я останусь, то как женщина, чей голос имеет вес. Как хранительница, которую не используют вслепую. Как жена, у которой есть право сказать «нет» даже князю. И как мачеха, если дети сами когда-нибудь захотят дать мне это место. Не раньше.

Радомир слушал так, будто каждое слово было клятвой.

— Да, — сказал он.

— Не соглашайтесь так быстро. Это трудно.

— Я знаю.

— Вы будете ошибаться.

— Да.

— Я тоже.

— Да.

— И я не стану заменять Аурику.

— Никогда.

Это слово он сказал сразу.

Твердо.

Без тени сомнения.

— Ее портрет останется в детском крыле, — сказала я. — Ее имя не будет запретным. Милада и Тихомир имеют право помнить мать без страха, что этим ранят меня.

— Да.

— И еще. Если совет снова попробует решать за детей...

— Мы будем спрашивать детей там, где они могут ответить.

Я посмотрела на него.

— Мы?

Он впервые за весь разговор почти улыбнулся.

Не широко. Устало. Но по-настоящему.

— Если вы не против этого слова.

Я тоже улыбнулась.

Совсем немного.

— Пока нет.

Он подошел ближе.

Остановился у кровати.

— Можно?

Спросил не уточняя, чего именно.

Но я поняла.

И кивнула.

Радомир сел на край кровати, очень осторожно, будто боялся потревожить не только мои раны, но и то новое, что только что появилось между нами. Я протянула руку сама.

Он взял ее.

Брачная печать на запястье отозвалась теплом.

Не болью.

Не долгом.

Теплом.

— Я тоже люблю вас, — сказала я.

Слова вышли тихими.

Но он услышал.

Я увидела по его лицу.

Радомир закрыл глаза на миг. Потом поднес мою руку к губам, как тогда, перед советом. Только теперь в этом не было вопроса, который я не успела ответить.

Был ответ.

Мы сидели так недолго.

Потому что за дверью раздался голос Саввы:

— Если вы там спорите, я вхожу. Если не спорите, я все равно вхожу через десять ударов сердца.

Радомир не отпустил мою руку.

— Он всегда так?

— С вами — да, — ответила я.

— С вами тоже.

— Значит, заслужили оба.

Дверь открылась раньше десяти ударов.

Но вошел не Савва.

На пороге стояли Тихомир и Милада.

За их спинами виднелись Радана и Савва. Лекарь выглядел так, будто проиграл бой с двумя детьми и одной служанкой, но сохранил достоинство в виде нахмуренных бровей.

— Я говорил, что ей нужен покой, — сообщил он.

Тихомир ответил:

— Мы тихо.

— Ты сказал это, когда шел по коридору как молодой полк.

— Я не полк.

— Пока да.

Милада стояла рядом с братом в светлом платье. Бледная, с распущенными волосами, держащая в руках новую куклу с красной лентой. Запястье было перевязано чистой белой тканью. Лицо серьезное, глаза огромные.

Она смотрела на меня.