Не лечит. Не меняет. Не берет себе.

Удерживает.

Круг под ногами нагрелся.

Сначала терпимо. Потом больнее. Брачная печать на моем запястье ответила красной линией, которая проступила даже под рукавом. Я чувствовала Тихомира — не мысли, не чувства, а пламя. Колючее, напряженное, собранное в кулак. Он держался изо всех сил и ненавидел, что кто-то это видит.

Потом пришла Милада.

Не как огонь.

Как маленький сжатый узел тепла, обмотанный чужими нитями.

Я едва не сбилась с формулы.

Нити были не частью ее силы. Они не помогали ей. Они держали ее пламя так, что любое движение причиняло боль.

— Ясения, — резко сказал Радомир.

Я поняла, что пламя в круге дрогнуло.

— У нее связана не только рука, — выдохнула я.

— Не говорите во время обряда.

— Я чувствую чужую вязь глубже браслета.

Милада тихо всхлипнула.

Тихомир сделал движение к ней, но круг не пустил. Красная линия вспыхнула у его ног.

— Не двигайся, — сказал Радомир сыну.

— Ей больно!

— Тихомир.

— Вы не видите?

Радомир увидел.

Я была уверена: увидел.

Но между видеть и признать в этом доме лежала пропасть из страха, долга и старых решений.

Я снова поймала формулу и изменила последнее слово.

Не сильно. Только сместила ударение с подчинения на удержание. Для жреца это могло показаться ошибкой в древнем языке. Для печати — стало выходом.

Круг под Миладой перестал давить вверх.

Пламя сжалось, ушло к краю и легло в мою сторону. Боль ударила в запястье, потом в локоть, потом в плечо. Я не позволила себе отшатнуться.

Милада вдохнула.

Свободнее.

На одно мгновение всего. Но этого хватило, чтобы Тихомир перестал дергаться.

— Что вы сделали? — спросил жрец.

— То, что нужно было сделать изначально.

Радомир подошел к краю круга.

— Не меняйте формулу без моего приказа.

— Тогда прикажите правильную.

Наши взгляды встретились через красное пламя.

— Вы испытываете мое терпение.

— Нет. Я проверяю, осталось ли у него применение.

Савва тихо сказал:

— Князь, пламя наследников выровнялось.

Радомир не сразу отвел от меня глаза.

Потом посмотрел на детей.

Тихомир стоял бледный, но уже не такой напряженный. Милада дышала часто, однако пальцы на деревянной птице перестали белеть.

Обряд завершили быстро.

Жрец произнес последние слова, огонь опустился в резьбу и погас. Красные линии на полу стали темными. В зале остался запах горячего камня.

Милада сразу шагнула к брату. Тихомир обнял ее одним плечом, не глядя на взрослых.

Радомир подошел к ним.

— Больно?

Милада молчала.

— Милада.

Она едва заметно кивнула.

— Где?

Девочка посмотрела на руку.

Он перевел взгляд на Савву.

— Снять браслет.

Лекарь застыл.

— Князь, без совета...

— Я сказал: снять.

У меня внутри что-то коротко дернулось. Наконец.

Но Милада вдруг спрятала руку за спину и затрясла головой.

Тихомир сжал ее плечо.

— Она боится.

— Меня? — спросил Радомир.

Мальчик молчал слишком долго.

Это и было ответом.

Радомир не изменился в лице, но в зале стало холоднее. Не от магии. От того, как один взрослый мужчина впервые увидел: его дочь боится не только чужих.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Не сейчас.

Я не выдержала:

— Почему не сейчас?

— Потому что она боится.

— Она боится боли. Не вас.

— Вы не знаете, чего она боится.

— Зато я знаю, что страх не лечат ожиданием.

Тихомир поднял голову.

— Вы опять спорите.

Я посмотрела на него.

— Да.

— Из-за нее?

— Из-за вас обоих.

Он нахмурился, будто это было подозрительно.

— Нам не нужно.

— Я запомню.

— Запомните лучше, что вам сюда нельзя.

— Сегодня меня сюда привели.

— А потом уведут.

Эта фраза прозвучала не злорадно. Горько.

Я не успела ответить. Радомир уже повернулся к Витославу, который стоял у двери.

— Проводите наследников. Савва, останьтесь. Госпожа Веренская тоже.

Тихомир сразу напрягся.

— Мы пойдем одни.

— Витослав проводит.

— Я сам могу защитить Миладу.

Радомир посмотрел на сына.

— Я знаю.

Мальчик не ожидал такого ответа. На мгновение его злость сбилась.

— Тогда зачем стража?

— Потому что защищать сестру — не значит делать все одному.

Тихомир опустил глаза первым.

Когда дети проходили мимо меня, Милада вдруг остановилась. Только на секунду. Я увидела, как она смотрит на мою забинтованную ладонь.

Потом она прижала свою деревянную птицу к груди и пошла дальше.

Не доверие.

Но уже не полное отступление.

Дверь за ними закрылась.

И сразу стало ясно: Радомир ждал именно этого.

— Вы изменили формулу обряда.

— Да.

— Без разрешения.

— Да.

— Осознаете, чем это могло закончиться?

— Да.

Он подошел ближе.

— Тогда объясните.

Не приказал замолчать. Не выгнал. Не поставил стражу ближе.

Объясните.

Я повернулась к Савве.

— У вас есть исходная формула?

Лекарь посмотрел на Радомира. Тот кивнул.

Савва достал лист из папки и положил на стол. Я подошла, провела пальцем вдоль строки.

— Здесь ошибка.

Жрец, стоявший у чаши, оскорбленно выпрямился.

— Формула утверждена советом.

— Я не сказала, что вы ошиблись при чтении. Я сказала, что ошибка в утвержденной строке.

— Это древний текст.

— Именно. И в древнем тексте это слово имеет два значения. «Сдержать» и «подчинить». Для взрослого дракона разница не страшна. Для ребенка с поврежденной защитой — огромная.

Савва побледнел.

— При чтении как «подчинить» пламя...

— Давит внутрь, — закончила я. — А если на теле уже стоит чужая вязь, боль усиливается.

Радомир взял лист.

— Кто готовил этот вариант?

Жрец замялся.

— Совет утвердил. Старший советник Рогнедин передал окончательную форму.

На этот раз имя Лавра прозвучало не впервые. Но теперь оно легло рядом с браслетом, лекарскими пробелами и страхом Милады.

Радомир медленно сложил лист.

— Выйдите.

Жрец поклонился и ушел почти поспешно.

Савва остался. Я тоже.

Радомир посмотрел на лекаря.

— Вы знали?

— Нет, князь.

— Вы обязаны были проверить.

— Я проверял как лекарь, не как хранитель печатей.

— В этом доме все слишком часто оказываются не теми, кто должен был знать.

Савва опустил голову.

Мне было бы легко промолчать. Пусть Радомир злится на своего лекаря. Пусть наконец видит трещины там, где раньше стояли приказы.

Но Савва хотя бы начал говорить.

— Он боялся, — сказала я.

Радомир повернулся ко мне.

— Это оправдание?

— Нет. Объяснение. Оправдания здесь вообще мало кому подходят.

Савва посмотрел на меня с благодарностью и стыдом одновременно.

— Можете идти, — сказал ему Радомир.

Лекарь ушел.

Мы остались вдвоем у стола с формулой, которая могла навредить детям сильнее болезни.

Радомир долго молчал.

Я не мешала.

Иногда человеку нужно время, чтобы дойти до собственной вины. Тащить его туда силой бесполезно: будет сопротивляться не потому, что не понимает, а потому что слишком хорошо понимает.

Наконец он сказал:

— С сегодняшнего дня вы будете присутствовать на обрядах стабилизации.

— Как вещь или как хранительница?

Он посмотрел на меня.

— Как хранительница.

Это было меньше, чем нужно.

Но больше, чем вчера.

— Тогда мне нужен доступ к брачному договору, полному тексту формул и старым записям о печатях Острожских в вашем доме.

— К договору и формулам — да. К старым записям — после проверки.

— После какой проверки?

— Моей.

— Вы до сих пор не доверяете мне.

— Нет.

Честно.

Больно, но честно.