— Тогда почему допускаете к обрядам?

— Потому что не доверять вам и не видеть вашей пользы — разные вещи.

Я усмехнулась.

— Какая высокая честь.

— Вы хотели красивых слов?

— Нет. Но иногда люди способны говорить правду без того, чтобы делать ее похожей на удар.

Взгляд Радомира задержался на моем лице.

— Я плохо помню, как это делается.

Сказано было ровно. Почти сухо.

Но за этой фразой вдруг открылось что-то живое. Коротко, как щель в закрытой двери.

Я не стала туда лезть.

— Тогда начнем с документов.

Он кивнул.

— Витослав проводит вас в малую канцелярию. Там копия брачного договора.

— А оригинал?

— В архиве.

— Куда мне нельзя.

— Пока.

— Вы любите это слово?

— Оно позволяет не говорить «никогда».

Я посмотрела на него внимательнее.

Радомир Веренский был неприятным человеком для спора. Жестким, упрямым, привыкшим, что мир подчиняется. Но он не был глупым. И не был слепым полностью. Просто слишком долго смотрел туда, куда ему позволяли смотреть.

Это не оправдывало его.

Но делало опаснее для моего спокойствия.

В малой канцелярии пахло чернилами и сухим деревом.

Витослав оставил меня у широкого стола с копией договора, двумя чистыми листами и чернильницей. Дверь он не закрыл. У порога остался стражник. Не тот, что стоял у моих покоев. Новый. Молодой, с прямой спиной и старательно пустым лицом.

— Чтобы я не украла договор? — спросила я у Витослава.

— Чтобы договор не украл кто-то у вас.

— Вы всегда находите способ сделать охрану почти заботой.

— Я служу князю. У нас вежливость редко бывает бескорыстной.

Он ушел, и я осталась с текстом.

Договор был старый. Копия новая, но язык сохранили почти полностью. Я читала медленно, не пропуская тяжелые формулы. Брак между Веренским и Острожской стороной заключался ради восстановления нарушенной защиты наследников в случае, если родовое пламя драконов даст трещину.

Холодный текст.

Четкий.

Без единой строчки о чувствах. Зато с множеством строк о правах, ограничениях, крови, клятвах и обязанностях.

Муж давал имя, защиту, положение, содержание.

Жена давала кровь, присутствие при обрядах, доступ своего рода к печатям наследников.

Я остановилась.

Доступ.

Я перечитала.

Нет, я не ошиблась.

«Жена из рода Острожских получает право видеть состояние печати наследников до всякого обряда, в ходе всякого обряда и после него, если пламя отвечает ее крови».

Я взяла перо и выписала строку.

Дальше текст шел тяжелее. Права жены ограничивались в вопросах наследования, власти, опеки, рода. Я почти устала от этих ограничений, когда увидела фразу, от которой пальцы сжали перо до боли.

«Если наследники отвергают родовое пламя или родовое пламя отвергает наследников, жена-печать из крови Острожских может быть признана временной матерью печати до восстановления защиты».

Я перечитала еще раз.

Временной матерью печати.

Не матерью детям.

Не заменой Аурике.

Не хозяйкой их жизни.

Но с правом касаться того, что сейчас Радомир запрещал мне даже видеть.

Я выписала фразу полностью.

Чернила еще не высохли, когда за спиной раздался голос:

— Вот это вам лучше не произносить при князе без подготовки.

Я обернулась.

В дверях стояла Радана с подносом. Стражник у порога явно не знал, можно ли ее впускать, но, видимо, служанка была частью разрешенного порядка.

— Вы принесли чай в канцелярию?

— Я принесла повод войти.

Она поставила поднос на стол и взглянула на договор.

— Нашли что-то плохое?

— Нашла то, что должно было быть сказано мне до свадьбы.

— Значит, плохое.

Я показала ей выписанную строку.

Радана прочитала. Ее лицо стало серьезнее.

— Временная мать печати, — тихо произнесла она. — Не слышала такого.

— Я тоже. Но это объясняет, почему обряд вчера отозвался так сильно. Договор не просто сделал меня женой. Он дал моей крови право отвечать на повреждение детей.

— Князю это не понравится.

— Потому что слово «мать»?

— Потому что после Аурики в этом доме боятся всего, что может занять место рядом с детьми.

Я отложила перо.

— Расскажите мне о ней.

Радана посмотрела на стражника у двери.

— Не здесь.

— Где?

— Там, где стены заняты водой.

Она забрала пустую чашку, будто я уже выпила чай, и жестом показала идти за ней.

Стражник напрягся.

— Госпоже нельзя покидать канцелярию без разрешения.

Радана повернулась к нему.

— Госпоже нужно умыться после обряда. Или вы хотите, чтобы новая княгиня сидела весь день с кровью под ногтями, а потом князь спросил, почему никто не напомнил ей о приличиях?

Стражник покраснел.

— Я должен...

— Вы должны идти за нами и смотреть в коридор, пока госпожа приводит себя в порядок. Это безопаснее для вашей службы.

Удивительно, но он согласился.

Так я узнала: в замке Веренских прямой приказ можно было обойти через страх перед более прямым приказом.

Комната для умывания находилась недалеко. Вода шла из стены тонкой струей в каменную чашу. На полу были старые сливные решетки, и шум воды действительно закрывал слова лучше любой двери.

Радана намочила чистую ткань и подала мне.

— Княгиня Аурика была не такой, как о ней говорят.

— А как о ней говорят?

— При вас будут говорить: тихая, нежная, преданная мать, погибшая от несчастного случая.

— А на самом деле?

— Она была умная. Не шумная, но очень упорная. После рождения Милады начала сама ходить в архив. Спрашивала о старых печатях, о праве матерей на защиту наследников, о Рогнединых.

— О Лавре?

— Не знаю. Я тогда служила в другом крыле. Но за неделю до смерти она уволила двух нянек и просила князя сменить часть стражи у детского крыла.

— Он сменил?

Радана поджала губы.

— Князь в то время был на границе. Там был мятеж. Все решения в замке принимались советом.

— Лавром.

— Советом, — осторожно повторила она. — В этом доме имена лучше не произносить без доказательств.

Я вытерла руки, хотя кровь давно смылась.

— Что случилось в ночь ее смерти?

— Официально? Пожар в Пепельном саду. Княгиня вышла туда одна, когда началась буря пламени. Ее нашли уже после.

— В саду?

— У восточной башни.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Мы замолчали.

Вода шумела ровно. За дверью стражник переступил с ноги на ногу.

— Милада была там? — спросила я.

Радана не сразу ответила.

— Ее нашли в детском крыле утром. Без голоса. С пеплом на ладонях.

Я вспомнила ночь у решетки. Пепел у моей двери. Страх Саввы перед одним словом.

— А Тихомир?

— Утверждал, что спал.

— Утверждал?

— Ему было девять. Его спрашивали взрослые, которые уже решили, что лучше для рода.

Мне стало холодно, хотя вода была теплая.

— И после этого детям надели браслеты?

— Тихомиру — нет. Ему поставили наставников и усилили тренировки. Миладе — браслет.

— Кто был ближе всех к детям после смерти Аурики?

Радана посмотрела мне в глаза.

— Клариса Рогнедина.

Ответ не удивил.

Но неприятно лег на уже собранные факты.

Я хотела спросить еще, но в дверь постучали.

— Госпожа Веренская? — голос стражника был напряженным. — Там... вам оставили что-то.

Мы вышли.

На полу у двери лежал сложенный лист.

Не письмо. Рисунок.

Я подняла его.

Угольные линии были неровными, но ясными: высокая башня, красная дверь и черная птица над ней. Не та деревянная птица, которую носила Милада. Эта была больше. С острым клювом и распахнутыми крыльями.

Внизу маленькая фигурка держала за руку другую.

Одну фигуру ребенок закрасил полностью.

Вторую оставил без лица.

— Это Милада? — спросила Радана.

— Думаю, да.