Стражник оглядывался по коридору.

— Я никого не видел, госпожа. Только лист упал у двери.

— Упал?

— Как будто из воздуха.

Радана тихо сказала:

— В детском крыле есть старые проходы. Для слуг. Или для детей, которые знают, куда нажать.

Я смотрела на рисунок.

Красная дверь.

Черная птица.

Башня.

Восточная башня была в списке запретов Радомира. Детское крыло тоже. Вся нужная правда в этом доме почему-то лежала именно там, куда мне нельзя.

— Надо показать князю, — сказал стражник.

Он был молод, но не глуп. И боялся правильно.

— Да, — ответила я. — Покажем.

Я сложила рисунок и пошла не в канцелярию, а к лестнице.

— Госпожа? — стражник поспешил за мной. — Князь сейчас у старшего советника.

Я остановилась.

— У Лавра?

Он замялся.

— На совещании.

— Тогда передадите, что я просила срочно сообщить князю: Милада оставила рисунок с восточной башней.

— Я не могу оставить вас без сопровождения.

— Радана со мной.

— Это не сопровождение, которое велел князь.

Я посмотрела на него.

Он был слишком молод для этих игр. Скорее всего, его поставили не потому, что доверяли, а потому, что он будет строго исполнять приказ и бояться последствий.

— Как вас зовут?

— Демьян, госпожа.

— Демьян, если я сейчас пойду к детскому крылу, вы попытаетесь меня остановить?

Он побледнел.

— Я обязан.

— А если я скажу, что ребенок, который почти не говорит после смерти матери, оставил мне рисунок башни, куда запрещено ходить, и это может быть важным для безопасности наследников?

— Я... обязан сообщить начальнику стражи.

— Тогда сообщите Витославу. Быстро. А я пока дойду до решетки и не войду внутрь.

Радана тихо вздохнула.

Демьян понял подвох слишком поздно.

— Госпожа, это...

— Не нарушение. Я сказала: до решетки.

Я пошла.

Он бросил взгляд на Радану, потом почти бегом свернул в другой коридор. Правильно. Витослав разберется быстрее, чем Радомир. И, возможно, честнее.

— Вы собираетесь остановиться у решетки? — спросила Радана.

— Если Милада будет по ту сторону — да.

— А если не будет?

— Тогда посмотрим.

— Это очень плохой план.

— У меня нет хорошего.

Решетка детского крыла была закрыта.

Но за ней никого не было.

Я стояла у герба Веренских и слушала тишину. Красный свет за решеткой казался мягким, почти уютным. Но после всех ночных криков и дневного огня я уже не верила мягкому свету в этом замке.

— Милада? — позвала я негромко.

Ответа не было.

— Ясения, — прошептала Радана. — Нам нужно уйти.

— Еще немного.

Я развернула рисунок и подняла его так, чтобы его было видно из глубины коридора.

— Я получила твой рисунок. Я не буду входить, если ты не хочешь. Просто скажи, это башня?

Тишина.

Потом справа, за резной панелью стены, что-то щелкнуло.

Радана резко повернулась.

Панель приоткрылась узкой щелью.

Из нее выглянула Милада.

Одна.

Без Тихомира.

Без нянек.

В руке у нее была та самая деревянная птица.

— Милада, — я сразу опустила рисунок. — Тебе нельзя одной.

Девочка приложила палец к губам.

Потом протянула ко мне руку. Не ту, где браслет. Другую.

Я не подошла.

— Я здесь. Что ты хочешь показать?

Она посмотрела за спину, будто боялась, что ее услышат, и шагнула из тайного прохода в коридор.

На ней было другое платье, светло-серое, с красной лентой на поясе. Волосы заплетены неровно, явно детскими руками или в спешке. На запястье браслет был прикрыт тканью, но я увидела: вокруг него снова проступал красный свет.

— Болит? — спросила я.

Милада кивнула.

Сердце у меня сжалось.

— Я не буду трогать. Покажи издалека.

Она медленно подняла рукав.

Знаки под браслетом были не такими, как утром. Они не двигались по кругу. Они собрались в одну точку на внутренней стороне запястья и пульсировали, будто там билось второе сердце.

Радана тихо выдохнула.

— Госпожа...

Я знала. Мне нельзя было касаться. Нельзя входить. Нельзя приближаться.

Я сделала только один шаг. Остановилась на расстоянии, где могла рассмотреть, но не достать рукой.

— Милада, кто дал тебе рисунок? Ты сама его нарисовала?

Девочка кивнула.

— Башня — это восточная?

Она снова кивнула.

— Черная птица — это человек?

Милада смотрела на меня долго.

Потом повернула деревянную птицу в руке и показала спинку.

На ней была вырезана маленькая метка.

Не детская царапина.

Руна.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть, но в этот момент из глубины коридора раздался резкий голос:

— Милада!

Тихомир выбежал из-за поворота. За ним спешил наставник, но мальчик был быстрее.

— Я же сказал, не выходи!

Милада испугалась так сильно, что браслет вспыхнул.

Я подняла ладони.

— Тихомир, тише.

— Вы опять здесь! — Он подбежал к сестре, заслонил ее собой и почти сразу увидел мой шаг у решетки. — Вы обещали не заставлять нас говорить.

— Я не заставляла.

— Тогда почему она вышла?

— Потому что ей больно.

— Ей всегда больно после обрядов!

Он выкрикнул это и сам замолчал.

Слова повисли между нами.

Всегда.

После обрядов.

Значит, сегодняшнее было не исключением.

— Тихомир, — сказала я осторожно, — почему вы не говорили отцу?

— Говорили.

— И?

— Он спрашивал лекаря. Лекарь говорил, так бывает. Совет говорил, так надо. Все говорили.

Милада дернула брата за рукав.

Он сразу осекся, но было поздно.

Я поняла достаточно.

— Сегодня утром было не так, как раньше?

Мальчик смотрел на меня с ненавистью, но за ней опять стоял страх.

— После того как вы изменили слова, ей стало легче. А потом хуже.

— Когда?

— Когда Клариса пришла проверить, не испугалась ли она.

Радана рядом со мной напряглась.

— Клариса касалась браслета?

Тихомир не хотел отвечать. Очень не хотел. Он уже понял, что каждое слово может стать оружием. Просто не знал, против кого.

Милада вдруг подняла деревянную птицу и протянула ее мне.

Тихомир резко повернулся:

— Нет!

Но девочка не убрала руку.

Я взяла игрушку осторожно, только за край крыла.

На спинке была та же метка, что я видела издалека. Черная, очень тонкая, будто выжженная изнутри. Я не знала ее полностью, но часть линии узнала: знак привязки. Не родовой. Не защитный.

Следящий.

Игрушка могла быть маяком.

— Кто дал тебе птицу? — спросила я.

Милада опустила глаза.

Тихомир ответил вместо нее:

— Клариса. После смерти мамы.

В коридоре стало слишком тихо.

И именно в эту тишину вошел Радомир.

Не один. С ним был Витослав и Демьян, бледный, но живой, значит, он успел сообщить и не был за это немедленно уничтожен. Радомир увидел открытую панель, Миладу вне детского крыла, Тихомира перед сестрой, меня у решетки и деревянную птицу в моей руке.

Его лицо стало каменным.

— Объясните.

Тихомир тут же сказал:

— Это я виноват.

— Нет, — вырвалось у меня.

Радомир даже не взглянул на сына после этих слов. Смотрел на меня.

— Я запретил вам приближаться к детям.

— Я не входила в детское крыло.

— Не играйте словами.

— Я не играю. Я стояла у решетки. Милада вышла через тайную панель сама.

— И вы, конечно, случайно оказались рядом.

Я подняла рисунок.

— Она оставила мне это.

Витослав подошел, взял лист, быстро посмотрел и передал Радомиру.

Тот задержал взгляд на черной птице и красной башне.

— Милада, — сказал он, не отрываясь от рисунка, — ты сама это нарисовала?

Девочка молчала.

Тихомир ответил:

— Да.

— Я спрашиваю сестру.

Милада сжалась.

Я не выдержала:

— Не давите.

Радомир поднял на меня глаза.