— Драконы все делают громко.

Милада хихикнула.

Тихо, но уже без испуга от собственного смеха.

Радомир посмотрел на дочь, и в его лице появилось то выражение, которое он все еще плохо умел прятать: сдержанная нежность, почти больная от того, что пришла поздно. Он учился. Мы все учились.

После суда над Лавром прошло четыре месяца.

Его лишили права советника, имени во внутренних клятвах Веренских и всех доступов к печатям красного рода. Старшие драконы не позволили казнить его быстро. Велена сказала, что быстрая смерть — слишком легкое окончание для человека, который годами превращал детский страх в инструмент власти.

Теперь Лавр жил в Серой башне северного монастырского круга, где не было огня, перстней, писарей и людей, готовых слушать мягкие объяснения. Говорили, он все еще пытался диктовать письма. Ему не давали чернил.

Кларису не простили.

Но и не уничтожили вместе с отцом. Ее показания помогли восстановить цепочку: браслет, игрушка, сонный настой, подмена распоряжений, доступ к чаше. Она знала не все. Но знала достаточно, чтобы больше не называть себя просто послушной дочерью. Велена забрала ее в южный дом Громовых, где Клариса должна была пройти суд не только старших, но и собственной совести. Если такая у нее осталась.

В замке Веренских изменилось многое.

Совет больше не решал вопросы детей без их отца, лекаря и хранителя печатей. Архивы открыли для проверки. Домна стала официальной хранительницей родовой памяти, и теперь даже Радомир не мог забрать документ без описи. Витослав был этим доволен почти открыто. Савва говорил, что наконец в доме стало меньше тайных комнат и больше пациентов, которые хотя бы иногда слушают врача.

Он преувеличивал.

Мы слушали не всегда.

— Я правильно сделала? — спросила Милада и осторожно повернула ко мне лист.

На нем был неровный знак удержания. Линии немного дрожали, один край ушел в сторону, зато выход она оставила верно. Не заперла огонь. Не задавила. Дала ему границу.

— Правильно, — сказала я. — Вот здесь можно сделать ровнее, но смысл хороший.

Милада посмотрела на меня очень серьезно.

— Если смысл хороший, печать не будет злой?

— Печати не злые сами по себе. Злыми бывают руки, которые ими пользуются.

Она задумалась.

— А добрыми?

— Добрыми тоже руки.

Милада посмотрела на свои пальцы, испачканные мелом.

— У меня руки пока кривые.

Тихомир фыркнул.

— У меня тоже были. Теперь почти нет.

— У тебя все равно буквы прыгают.

— Это древний стиль.

— Это плохой почерк.

Я откинулась на спинку кресла и позволила им спорить.

Раньше любой спор детей в этом доме сразу превращался в повод для тревоги. Взрослые бежали, разнимали, приказывали говорить тише, быть спокойнее, помнить о положении. Теперь мы учились отличать опасность от обычной жизни.

Обычная жизнь оказалась шумной.

И это было прекрасно.

Радомир отложил бумаги.

— Тихомир.

Мальчик насторожился. Он все еще иногда напрягался, когда отец произносил его имя слишком серьезно.

— Сегодня после обеда придут мастера по первому наследному обряду. Нужно выбрать место.

Тихомир опустил мел.

— Уже сегодня?

— Сегодня только осмотр. Сам обряд через две недели.

Он кивнул, но лицо стало бледнее.

Я знала почему.

Первый наследный обряд должен был пройти еще год назад. Его отложили после смерти Аурики, потом после «нестабильности» Тихомира, потом после всех расследований. Теперь откладывать было нельзя и не нужно. Но для мальчика любой обряд до сих пор пах не торжеством, а ловушкой.

— Можно не в Зале Первого Пламени? — спросил он.

Радомир не ответил сразу.

Раньше он сказал бы: там проводят по традиции.

Теперь спросил:

— Где ты хочешь?

Тихомир провел пальцем по краю своей пластины.

— В Пепельном саду.

В комнате стало тихо.

Милада подняла голову.

Я посмотрела на Радомира. Его лицо не дрогнуло, но пальцы на подлокотнике кресла сжались.

— Почему там? — спросил он.

Тихомир говорил медленно:

— Потому что там все думают о смерти мамы. А я хочу, чтобы там было что-то еще. Не вместо нее. Рядом.

У меня перехватило горло.

Радомир молчал.

Молчал так долго, что Тихомир уже начал закрываться.

— Если нельзя...

— Можно, — сказал Радомир.

Мальчик поднял глаза.

— Правда?

— Да. Мы подготовим сад. Без старых пепельных печатей. С открытым кругом. И если ты захочешь, портрет Аурики будет там.

Тихомир кивнул. Быстро, потому что еще немного — и он не удержал бы лицо.

— Хочу.

Милада тихо сказала:

— Я тоже.

Радомир посмотрел на нее.

— Ты хочешь быть там?

Она кивнула.

— И Ясения.

Я не сразу поняла, что она сказала не просто так.

Тихомир повернулся ко мне.

Он выглядел смущенным и упрямым одновременно.

— Да. Я хотел спросить.

— О чем?

— Вы будете стоять в круге? Не вместо мамы. На другой стороне. Как хранительница.

Я молчала.

Мне нужно было время, чтобы ответить правильно. Не слишком быстро. Не так, будто я ждала этого. Не так, будто это ничего не значит.

Потому что это значило очень много.

Первый наследный обряд — не семейный ужин и не урок печатей. Там стоят те, кто признает наследника частью рода и кого наследник сам допускает к своему огню.

— Ты уверен? — спросила я.

Тихомир нахмурился.

— Если я спрашиваю, значит, да.

— Иногда люди спрашивают от вежливости.

— Я не настолько вежливый.

Милада подтвердила:

— Не настолько.

Тихомир покосился на нее.

— Я могу передумать.

— Не можешь, — сказала она.

— Почему?

— Потому что уже спросил.

— Это не правило.

— Теперь правило.

Я закрыла лицо ладонью на мгновение, чтобы не рассмеяться слишком явно.

Радомир смотрел на детей, и в глазах у него было то самое тепло, которое он отдал мне в купели, но теперь оно вернулось иначе. Не силой. Жизнью.

— Я буду стоять в круге, — сказала я Тихомиру. — Если ты действительно этого хочешь. И если мы заранее обсудим каждую линию обряда.

— Конечно обсудим. Я не хочу, чтобы жрецы опять что-нибудь переврали.

Радомир кашлянул.

— Тихомир.

— Что? Это правда.

— Правда тоже требует формы.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы жрецы случайно ошиблись в мою пользу без моего согласия.

Я посмотрела на Радомира.

— По-моему, форма стала хуже.

— Зато смысл точный, — сказал он.

Мы все-таки рассмеялись.

Даже Тихомир.

После урока дети убежали к Савве — он обещал показать Миладе травы, которые меняют цвет от тепла ладони, а Тихомиру — мазь для ожогов, которую можно использовать без «этого мерзкого запаха старой редьки». Радана ушла с ними, потому что Савва один на двоих детей и трех банок с травами все еще был опаснее большинства печатей.

Мы с Радомиром остались в учебной.

За окном Пепельный сад уже не был черным.

Мы не пытались сделать его прежним. Не посадили там яркие цветы, не закрыли тропы белым камнем, не убрали все следы пожара. Вместо этого Витослав с людьми снял старые опасные печати, Домна нашла записи Аурики о растениях, которые она хотела посадить, а Милада сама выбрала первые саженцы.

Серебристый вереск.

Красные травы у низкой стены.

И одно тонкое деревце с темной корой, которое Тихомир назвал упрямым, потому что оно не сломалось после холодной ночи.

Радомир подошел ко мне.

— Ты побледнела, когда Тихомир попросил тебя о круге.

— Я старалась не заплакать.

— Получилось?

— Не уверена.

Он протянул руку и коснулся моей щеки большим пальцем.

— Получилось.

Мы давно уже не боялись таких простых касаний.

Но иногда я все еще вспоминала первую ночь. Не с болью, которая режет, а как точку, от которой видно, как далеко мы ушли.

— Ты рад? — спросила я.