Начальник стражи впервые посмотрел на нее с открытым интересом.

— Вы часто думали о людях, которые держат власть?

— Я часто оттирала за ними кровь с пола, когда они думали, что держат только бокал.

На мгновение в комнате стало тихо.

Витослав кивнул. Не как стражник служанке. Как человек человеку.

— Перстень могли спрятать в личной сокровищнице Рогнединых, — сказал он. — Но без приказа князя я туда не войду.

— Князь знает о признании Тихомира? — спросила Радана.

Я сжала пальцы на краю стола.

Вот к этому вопросу я готовилась всю ночь и все равно не была готова.

— Пока нет.

Витослав повернулся ко мне.

— Почему?

— Потому что Тихомир пришел ко мне сам. Если я сейчас просто передам его слова отцу, он решит, что я обманула его доверие.

— А если не передадите, Лавр получит время.

— Знаю.

— Князь должен знать.

— Знаю.

Витослав не давил. Это было хуже прямого спора.

— Я не собираюсь скрывать, — сказала я. — Но сначала хочу решить, как сказать так, чтобы Тихомир не оказался снова перед взрослыми, которые начнут вытаскивать из него каждую деталь.

— Князь не станет.

Я посмотрела на него.

— Вы уверены?

Он молчал ровно одно мгновение дольше, чем нужно.

— Князь постарается не стать.

Честнее.

— Этого мало, — сказала я. — Тихомиру уже сказали, что его память может сделать его безумным. Если отец сорвется, даже от боли, мальчик снова закроется.

— Тогда говорите с князем не в зале.

— Где?

Витослав подумал.

— В оружейной галерее. Там нет слуг, и стены не держат разговоры. Слишком много металла.

Радана удивленно подняла брови.

— Стены не держат разговоры?

— В замке Веренских стены держат многое. В оружейной им мешает старое железо.

— Удобное место для семейных признаний.

— У нас нет удобных мест, — сказал Витослав. — Только менее опасные.

К полудню Радомир сам пришел в оружейную галерею.

Я уже ждала его там. Не одна. Витослав стоял у дальнего окна, достаточно далеко, чтобы разговор считался личным, и достаточно близко, чтобы в случае чего вмешаться. Впрочем, вмешиваться между мной и Радомиром он обычно не спешил. Наверное, считал, что мы оба должны учиться выживать самостоятельно.

Оружейная галерея была длинной, холодной и тихой. На стенах висели мечи, копья, старые щиты, драконьи нагрудники, потемневшие от времени. Красные лампы горели редко, и металл ловил свет тонкими отблесками.

Радомир вошел без сопровождения.

На нем был темный камзол, закрывающий вчерашнюю повязку. Но я заметила, что левое плечо он снова держит слишком ровно.

— Витослав сказал, вы хотите говорить без стен, — произнес он.

— Да.

— О Лавре?

— О Тихомире.

Его лицо изменилось едва заметно.

— Что с ним?

— Физически ничего. По крайней мере, ночью он дошел до моих покоев сам.

В глазах Радомира вспыхнул красный отблеск.

— Он был у вас?

— Да.

— Почему мне не сообщили?

— Потому что он пришел не к князю. И даже не к вашей жене. Он пришел к человеку, который вчера сказал, что ребенок не обязан доказывать болью, что достоин быть наследником.

— И вы решили оставить это между вами?

— На несколько часов — да.

Он сделал шаг ближе.

— Вы не имели права.

— Возможно.

— Ясения.

— А теперь выслушайте, прежде чем снова начнете приказывать.

В галерее стало очень тихо.

Витослав у окна даже не повернулся. Но я знала, что он слышит.

Радомир остановился.

— Говорите.

Я рассказала.

Не все сразу. Сначала о том, что Тихомир пришел сам. Потом — как спросил, правда ли он не виноват. Потом — о ночи смерти Аурики. О том, что она велела ему взять Миладу и идти в западный проход. О человеке в тени. О руке, которая держала девочку. О черном перстне с пеплом внутри.

Радомир слушал молча.

Сначала его лицо стало холодным. Потом слишком неподвижным. Потом я поняла: это не равнодушие и не недоверие. Он просто держит себя так крепко, что любое движение может стать разрушением.

Когда я дошла до слов Лавра о «безумном сыне», огонь в ближайшей лампе вспыхнул и треснуло стекло.

Витослав обернулся.

— Князь.

Радомир медленно вдохнул.

Пламя опустилось.

— Он сказал это Тихомиру? — спросил Радомир.

Голос был тихим.

Так говорят люди, которым опасно отвечать неправду.

— Да.

— После смерти Аурики?

— Тихомир так сказал.

— И мой сын молчал все это время, потому что Лавр убедил его, что правда сломает Миладу и меня.

— Да.

Радомир развернулся к стене и ударил кулаком по щиту.

Металл глухо загудел.

Я не отступила, но пальцы сами сжались на складке платья.

— Радомир.

— Не сейчас.

— Сейчас. Именно сейчас.

Он повернулся.

В глазах было пламя. Не красивое. Не романтичное. Опасное, древнее, с трудом удержанное под кожей.

— Он тронул моего сына.

— Да.

— Он заставил его молчать.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я спокойно это принял?

— Нет. Я хочу, чтобы вы не пошли к Тихомиру с этим лицом.

Он замер.

— С каким?

— С лицом человека, который сейчас сожжет половину замка и случайно докажет мальчику, что его правда действительно разрушает взрослых.

Слова были жесткие.

Но он услышал.

Я видела, как напряжение в плечах осталось, но огонь в глазах стал ниже.

— Он должен был прийти ко мне, — сказал Радомир.

— Может быть. Но он пришел ко мне, потому что боялся, что вы увидите в нем сломанного сына.

Удар пришел точно.

Радомир отвернулся.

Теперь я видела только его спину и старые щиты на стене. Один был с пробоиной посередине, давно почерневшей по краям.

— Я видел в нем наследника, — сказал он.

— А надо было чаще видеть мальчика.

Он закрыл глаза.

— Вы говорите это легко.

— Нет. Я говорю это потому, что он сам сказал: его все время учат терпеть.

Тишина стала другой. Не пустой. Тяжелой, но живой.

Радомир подошел к одному из окон. За мутным стеклом виднелся внутренний двор, где стража меняла посты. Он смотрел вниз, будто там можно было найти ответ.

— Когда Аурика умерла, — сказал он, — Тихомир перестал плакать на третий день. Я решил, что он старается быть сильным. Я даже... гордился.

Он произнес последнее слово с таким отвращением к самому себе, что мне стало почти больно слушать.

— Он был девятилетним ребенком, который решил, что ему нельзя плакать, потому что отец и так едва стоит.

— Тогда поговорите с ним.

— Сейчас?

— Нет. Когда сможете говорить не с наследником.

Он медленно повернулся.

— Вы будете рядом?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Я не сразу ответила.

— Если Тихомир захочет.

Радомир кивнул.

Не обиделся. Не приказал.

Просто принял.

— Список по перстням, — сказала я, чтобы разговор не развалился под тяжестью. — Витослав собрал первые сведения.

— Я видел.

— Три служанки помнят старый перстень Лавра.

— Без готовности свидетельствовать.

— Пока.

— Перстень могли спрятать.

— Или уничтожить.

— Лавр не уничтожает рычаги власти, — сказал Радомир.

Я невольно посмотрела на него.

— Радана сказала почти то же самое.

— Умная женщина.

— Вы только заметили?

Он не ответил. Но уголок его губ чуть дрогнул, хотя лицо еще оставалось бледным.

Витослав подошел от окна.

— Князь, есть еще один путь.

— Говорите.

— В родовой сокровищнице Рогнединых мы не можем искать без формального основания. Но если перстень был связан с клятвой восточной башни, его след мог остаться в старых регистрах советских печатей.

— В архиве совета, — сказал Радомир.

— Да.

— Доступ у Лавра.

— И у вас, князь.

— Формально.

— Формально иногда достаточно, если прийти с Домной.