— Теперь вы дадите мне доступ? — спросила я.

— Нет.

Я не сразу поверила, что услышала правильно.

— Вы только что сами увидели, что в записях есть пустое место.

— Именно поэтому вы не получите доступ.

— Это нелогично.

— Это необходимо.

— Кому?

Он медленно обошел стол.

— Пока я не пойму, кто и зачем скрывал полную вязь, каждый ваш шаг возле детей будет использоваться против вас.

— Против меня уже используют мое дыхание в этом доме.

— Не преувеличивайте.

— Я не преувеличиваю. Клариса Рогнедина сегодня уже почти сказала, что Милада испугалась моего появления.

Глаза Радомира сузились.

— Что именно она сказала?

— Что дети иногда слышат новое присутствие раньше взрослых.

Витослав тихо выругался. Почти без звука, но я услышала.

Радомир тоже.

— Витослав, — сказал он.

— Понял.

Начальник стражи вышел.

Я осталась с Радомиром вдвоем.

Это было хуже. При свидетелях легче держать лицо.

Он подошел к окну и некоторое время смотрел во двор. Я видела его в профиль: жесткая линия подбородка, тень усталости у глаз, темные волосы, убранные назад небрежнее, чем требовал княжеский вид.

— Вы не понимаете, как здесь действуют, — сказал он.

— Объясните.

— Любая ваша ошибка станет доказательством, что брак был опасен. Любое прикосновение к детям — попыткой влияния. Любой разговор — вмешательством в память Аурики.

— Значит, я должна стоять в стороне и ждать завтрашнего обряда?

— Да.

— А если до завтра что-то случится?

Он повернулся.

— Ничего не случится.

Это было сказано слишком резко.

Не как уверенность. Как приказ миру не рушиться.

Я посмотрела на него и вдруг поняла: он не просто запрещал мне подходить к детям. Он запрещал себе допустить, что все эти месяцы после смерти жены мог защищать их неправильно.

— Радомир.

Его имя прозвучало непривычно. Он тоже это заметил.

— Я не хочу занять место Аурики. Я не знаю ваших детей. Они не обязаны меня любить, слушать или даже здороваться. Но моя кровь вчера вошла в брачную печать, и она отзывается на их боль. Если вы хотите использовать мой род как щит, позвольте мне хотя бы видеть, куда ставить этот щит.

Он молчал.

Я продолжила тише:

— Иначе вы женились не на хранительнице печатей. Вы купили знак на запястье.

В комнате стало очень тихо.

— Следите за словами, — произнес он.

— Я и слежу. Поэтому они точные.

В его глазах на миг появился красный отблеск. Не огонь. Предупреждение.

Я не отступила.

Он сказал:

— Завтра вы будете присутствовать на обряде. До этого вы не входите в детское крыло, не говорите с наследниками без моего разрешения и не ищете лекарские записи. Если вам что-то покажется подозрительным, сообщите мне или Витославу.

— А если вас не будет рядом?

— Значит, ждете.

— Дети тоже должны ждать?

Радомир подошел ближе. Между нами осталось несколько шагов.

— Мои дети не просят помощи у чужих.

— Может быть, потому что их научили не просить.

Я увидела, как эта фраза попала.

Он не поднял руку, не сделал резкого движения. Но воздух вокруг стал горячее. В камине за его спиной пламя вытянулось, хотя никто не касался дров.

— Вы свободны, госпожа Веренская.

Я поклонилась ровно настолько, насколько требовали приличия.

— До завтра, князь.

На пороге я услышала его голос:

— Ясения.

Я остановилась.

— Если вы нарушите запрет снова, я приставлю к вашим дверям стражу.

Я обернулась.

— Чтобы защитить меня?

— Чтобы остановить.

— Благодарю за честность.

Он ничего не ответил.

Я вышла сама, с прямой спиной и с таким спокойным лицом, будто внутри у меня не стучала злость.

В коридоре меня ждала Радана.

— Вы стояли здесь все это время?

— Нет, госпожа. Только достаточно, чтобы понять, что вам лучше сейчас не идти в покои.

— Почему?

— Потому что там вы начнете думать.

— И это опасно?

— В вашем случае, думаю, да.

Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко, тихо, почти без радости.

Радана не улыбнулась, но в глазах мелькнуло одобрение.

— В библиотеку? — спросила она. — Это разрешенная часть замка.

— Разрешенная, но бесполезная без доступа к архиву.

— Не все полезное лежит в архиве.

Она пошла вперед, и я последовала за ней.

Библиотека замка Веренских занимала два этажа. Высокие полки, темные лестницы, широкие столы для работы, красные лампы под матовыми колпаками. Здесь пахло кожей переплетов, пылью и сухими травами от защитных мешочков между книгами.

— Родовые хроники стоят там, — Радана указала на левую стену. — Официальные. То, что гостям можно видеть.

— Значит, там в основном ложь.

— Не обязательно. Иногда просто хорошо вычесанная правда.

Я подошла к полкам. На корешках значились имена князей, договоры, браки, границы, обряды наследования. Все аккуратно, красиво, без крови на страницах. Я выбрала том о брачных печатях красных драконов и раскрыла на столе.

Радана поставила рядом чернильницу, бумагу и тонкий нож для разрезания старых листов.

— Вы знали, что мне понадобится?

— Женщины, которые задают вопросы князю утром после свадьбы, редко приходят в библиотеку просто посмотреть переплеты.

— Вы слишком наблюдательны для служанки.

— А вы слишком прямолинейны для женщины, которую хотят оставить живой.

Я подняла на нее взгляд.

— Меня хотят убить?

— Пока нет.

— Успокаивает.

— Пока вас хотят поставить на место. Это не одно и то же.

Радана сказала это буднично. Как про погоду.

Я раскрыла книгу и заставила себя работать.

Строки были тяжелые, старые, с множеством повторов и обрядовых формул. Но смысл постепенно складывался. Брачная печать Веренских связывала не только супругов. В случае угрозы наследникам она могла временно проводить через жену силу удержания. Именно это было нужно от рода Острожских.

Не любовь. Не материнство. Не право.

Функция.

Я выписала несколько строк, сравнила с тем, что знала о печатях своего рода, и нахмурилась.

— Радана.

— Да?

— Кто готовил брачный обряд?

— Жрецы Зала Первого Пламени.

— Жрецы сами выбрали формулу?

— Формулу утверждает совет.

— Лавр?

— Не только он. Но без него такие решения не принимают.

Конечно.

Я провела пальцем по строке.

— Здесь сказано, что жена-печать должна получить доступ к состоянию наследников до брачного обряда. До, не после.

Радана подошла ближе.

— Вы уверены?

— Да. Это логично. Печать нельзя накладывать вслепую. Иначе она может отозваться не на защиту, а на чужое повреждение.

— Как вчера?

— Возможно.

Я повернула страницу. Еще одна строка была вымарана старой черной краской, но не полностью. Я поднесла книгу к свету.

— Что там? — спросила Радана.

— Не вижу.

Я достала из кармана тонкую серебряную иглу. Мама когда-то говорила, что хранителю печатей нужно носить с собой три вещи: иглу, нить и молчание. Первые две помогали чинить. Третье — выживать.

С молчанием у меня в замке Веренских уже были сложности.

Я уколола палец и поставила крошечную каплю крови у края вымаранной строки. Не на текст. Рядом. Это была простая проверка, не магия силы, а магия памяти. Старые чернила иногда помнили то, что скрывали.

Буквы под черной полосой на миг проступили.

«Если наследник отвергает печать, причиной может быть не слабость крови, а чужая вязь на теле или имени».

Я переписала строку быстро, пока она снова не исчезла.

— Чужая вязь на теле, — повторила Радана. — Браслет?

— Возможно.

— А на имени?

Я подумала о Миладе, которая почти не говорила после смерти матери. О слове, которое ей нельзя было слышать. О том, что имя ребенка в магии не просто звук.

— Надеюсь, нет.