— Это ваше?

— Теперь ваше.

— Радана.

— Не спорьте. У вас сейчас важная встреча с куклой.

Я села к столу.

Мы не знали, придет ли Милада. Не знали, как она передала сверток мимо стражи. Но я подозревала: старые проходы детского крыла были не только у стен. В этом замке дети, которых слишком много запирали, наверняка знали пути лучше взрослых.

Через четверть часа за панелью у камина тихо щелкнуло.

Радана замерла.

Я не обернулась резко. Только положила иглу на стол и сказала:

— Я выбрала слишком яркий бархат. Наверное, кукле будет неудобно в таком тяжелом платье.

Панель открылась.

Милада стояла в узком проеме, держа в руках маленькую тряпичную куклу.

Сегодня на ее запястье не было браслета.

Только повязка.

От этого девочка казалась еще более хрупкой. Не потому, что ее рука была слабой, а потому что впервые я видела ее без золотого кольца, которым взрослые прикрывали чужое решение.

— Можно? — спросила я тихо.

Милада кивнула.

— Войти можешь. Дверь закрыта, стражники за ней. Радана здесь. Я не буду подходить.

Девочка посмотрела на Радану.

Та сразу отступила на шаг и присела в коротком поклоне.

— Княжна.

Милада не ответила.

Она вошла осторожно, как входит не ребенок в комнату взрослой женщины, а маленький зверек на открытую поляну. Остановилась у кресла, потом сделала еще два шага и положила куклу на стол.

Кукла была старой. Не бедной, нет. Но явно любимой: ткань на руках потерлась, одна коса расплелась, на платье не хватало пуговицы.

— Ее нужно переодеть? — спросила я.

Милада кивнула.

— Для сна или для праздника?

Девочка задумалась. Потом взяла красный бархат, подержала, положила обратно и выбрала серый шелк.

— Для сна, — поняла я.

Она снова кивнула.

— Тогда без золота. Золото царапает.

Милада посмотрела на меня так быстро, что я поняла: угадала не про куклу.

— И тяжелые застежки не нужны, — продолжила я. — Лучше завязки. Их можно развязать самой.

Пальцы девочки сжались на краю стола.

Радана тихо подала мне тонкую белую ленту.

Я не стала просить Миладу сесть рядом. Просто начала кроить маленькое платье на дальнем конце стола, оставляя между нами достаточно места. Девочка смотрела.

— Хочешь выбрать рукава?

Перед ней лежали два лоскута. Один серый, второй темно-синий.

Милада коснулась синего.

— Хорошо. Синие рукава.

Она осторожно подвинула лоскут ко мне. Наши пальцы почти встретились, но я успела отступить. Не потому, что боялась прикосновения. Потому что она еще не дала права.

Милада это заметила.

И через несколько минут сама положила рядом с моей рукой красную ленту.

Я посмотрела на нее.

— Пояс?

Кивок.

— Красный?

Еще кивок.

— Как дверь на рисунке?

Девочка застыла.

Радана перестала двигаться.

Я не стала повторять вопрос. Продолжила шить, будто речь шла только о ленте.

— Красный пояс будет красиво смотреться на сером платье.

Милада медленно выдохнула.

Мы работали молча.

Точнее, работала я, а Милада выбирала: где лента, какие рукава, нужна ли крошечная пуговица, оставить ли старую косу куклы или переплести. На каждое мое предложение она отвечала кивком, взглядом или движением пальцев. Этого было достаточно.

Доверие не всегда приходит через слова.

Иногда через то, что взрослый не требует их.

Когда платье было почти готово, Милада вдруг взяла чистый лист и угольный карандаш из моей дорожной коробки. Я не помешала.

Она начала рисовать.

Сначала дверь.

Высокую, узкую, с черной ручкой.

Потом маленькую девочку рядом с дверью.

Потом женщину.

Женщина стояла на коленях.

Я почувствовала, как пальцы на игле стали холодными.

Милада рисовала быстро, но не хаотично. Линии дрожали, однако каждый предмет был на своем месте. Красная дверь. Девочка. Женщина на коленях. И еще одна фигура у края листа.

Мужчина.

Лица она не нарисовала.

Зато тщательно вывела руку.

На пальце мужчины был перстень.

Черный.

Не темно-красный, как у Лавра сегодня. Не гербовый. Именно черный круг на руке, слишком крупный для детского рисунка и слишком важный, чтобы быть случайностью.

Я не сказала имени.

Даже не спросила.

Милада сама подвинула рисунок ко мне.

— Ты видела это? — спросила я почти беззвучно.

Девочка кивнула.

— В ночь, когда погибла мама?

Она не сразу ответила.

Потом взяла красную ленту от кукольного платья и положила ее на нарисованную дверь.

Да.

В груди стало тесно.

Я не знала, что делать с этим знанием. Радомиру нужно показать. Немедленно. Но Милада доверила рисунок мне не для того, чтобы я тут же отдала его взрослым, которые начнут задавать вопросы.

— Можно я сохраню его? — спросила я.

Милада смотрела долго.

Потом коснулась рисунка пальцем и указала на куклу.

— Спрятать в платье?

Кивок.

Умная девочка.

Напуганная, молчаливая, но умная.

Я сложила рисунок маленьким прямоугольником и вшила во внутренний подол кукольного платья так, чтобы его можно было достать, распоров одну нитку. Радана все это время стояла у окна и смотрела в коридор через узкую щель в шторах.

— Готово, — сказала я.

Милада взяла куклу.

Провела пальцем по серому платью, по синему рукаву, по красному поясу. Потом вдруг прижала куклу к груди и тихо, почти неслышно, выдохнула.

Не слово.

Но звук был живой.

Радана отвернулась к окну слишком резко. Кажется, чтобы не смутить девочку своим лицом.

— Милада, — сказала я. — Тебе нужно вернуться, пока тебя не хватились.

Она кивнула, но не ушла.

Смотрела на меня. На мою перевязанную ладонь.

Потом осторожно протянула свою руку.

Ту, где была повязка.

Я замерла.

— Можно?

Она кивнула.

Я коснулась ее пальцев очень легко, почти не касаясь. Рука была теплая. Маленькая. На коже под повязкой чувствовалась слабая дрожь поврежденной вязи, но без браслета она уже не давила так сильно.

— Стало легче?

Кивок.

— Хорошо.

Милада не улыбнулась.

Но ее пальцы задержались на моей ладони на одно мгновение дольше, чем нужно.

Панель у камина открылась так же тихо, как раньше. Девочка ушла в тайный проход.

Я еще смотрела на закрытую стену, когда снаружи раздался голос Кларисы:

— Госпожа Веренская? Вы у себя?

Радана мгновенно повернулась ко мне.

Кукла исчезла вместе с Миладой. Рисунок спрятан. На столе остались лоскуты, нитки и обрезки красной ленты. Слишком обычные вещи, чтобы быть уликой. И слишком женские, чтобы мужчины придали им значение.

Но Клариса была не мужчиной.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась.

Клариса стояла на пороге в темно-синем платье, без прежней светлой мягкости. Стражники за ее спиной выглядели напряженными: после приказа Радомира ей не должны были позволять свободно ходить к детскому крылу, но мои покои формально не были детским крылом.

Очень удобная щель.

— Надеюсь, не помешала, — сказала она.

— Зависит от цели визита.

Она вошла без приглашения на два шага. Не дальше.

Взгляд скользнул по столу: лоскуты, игла, нитки, чашка, раскрытая коробка. Потом к панели у камина. Слишком быстро, но я заметила.

Она знала о проходе.

Или догадывалась.

— Вы шьете? — спросила Клариса.

— Иногда.

— Не думала, что у вас будет время на рукоделие между допросами, обрядами и нарушением запретов.

Радана сделала шаг вперед, но я остановила ее взглядом.

— Вы пришли говорить о моем расписании?

— Я пришла предупредить. По-женски. Без совета и стражи.

— Как заботливо.

Клариса посмотрела на Радану.

— Я бы предпочла разговор без служанок.

— А я предпочитаю свидетелей.

Улыбка Кларисы стала тоньше.

— Вы быстро учитесь.