— Объясните, — сказал он.

— Не здесь.

— Это мой замок.

— Именно поэтому не здесь.

Витослав, стоявший в нескольких шагах, отвернулся к стене. Очень тактично для человека, который наверняка слышал каждое слово.

Радомир несколько мгновений молчал. Потом открыл дверь в небольшую комнату рядом с лестницей. Внутри стоял письменный стол, два стула и лампа с красным стеклом. Похоже, здесь архивариусы сверяли описи или принимали людей, которым нельзя было идти дальше.

— Войдите.

Я вошла первой.

Он закрыл дверь. Не хлопнул. Просто поставил между нами и коридором тяжелую дубовую преграду.

— Говорите.

— На вырезанном краю страницы проступил след. Не чернила. Остаточная память бумаги.

— Что именно?

— Три буквы.

— Какие?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— «Лав».

Лицо Радомира не изменилось.

Зато в комнате стало жарче.

Огонь в лампе поднялся на палец выше, хотя стекло должно было удерживать пламя ровным.

— Вы уверены?

— Я уверена в том, что увидела. Но это не доказательство. Слово могло быть частью имени, частью фразы, чем угодно. Если бы я сказала при всех, это стало бы слухом. А слухи в вашем доме живут быстрее фактов.

— И вы решили скрыть это от меня.

— Я решила не произносить имя человека, который пока стоит слишком близко к власти, без возможности доказать.

Он подошел к столу, оперся ладонями о край.

— Вы понимаете, кого подозреваете?

— Да.

— Лавр был рядом с моим отцом. Он вел дела рода, когда я еще не мог отличить советника от слуги. После смерти Аурики он удержал замок от распада.

— И получил доступ ко всему, что касалось детей.

Радомир поднял голову.

— Осторожно.

— Нет. Осторожность уже привела к браслету на руке Милады.

В его глазах мелькнуло красное.

— Не используйте мою дочь как довод.

— Я использую факты. Ваша дочь носила вещь, подписанную Лавром. Игрушку с такой же руной ей дала его дочь. Страница Аурики вырезана. На срезе проступили первые буквы его имени. Это не приговор. Но если после этого вы продолжите смотреть мимо него, тогда я не знаю, что еще должно случиться.

Слова вышли жестче, чем я собиралась.

Но Радомир не ответил сразу.

Он стоял неподвижно, и я впервые подумала: возможно, для него это тоже не просто имя в списке подозреваемых. Лавр был не только советником. Он был частью того мира, на который Радомир опирался после смерти жены. Если эта опора гнила изнутри, значит, все его решения после гибели Аурики могли стоять на чужой лжи.

— Вы не знаете, что значит усомниться в человеке, который держал дом, пока ты хоронил жену, — сказал он.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

Я продолжила:

— Но я знаю, что значит узнать: помощь, за которую ты был благодарен, могла быть петлей.

Это уже было не о Лавре.

Это было о моем роде, о договоре, о том, как меня привезли сюда как оплату долга.

Радомир услышал. Я увидела.

— Я проверю, — произнес он.

— Как?

— Так, чтобы Лавр не понял, что именно мы нашли.

— Хорошо.

— А вы перестанете действовать одна.

— Как только перестану быть единственной, кому дети показывают то, что прячут от взрослых.

— Ясения.

— Это не вызов. Это правда.

Он обошел стол и остановился ближе.

— Милада молчит не потому, что не хочет говорить.

— Я понимаю.

— Нет. Не до конца.

В его голосе появилась такая глухая усталость, что я замолчала.

— После смерти Аурики она кричала до утра, — сказал он. — Потом замолчала. Лекари говорили: потрясение. Жрецы говорили: детский разум закрылся от боли. Совет говорил: не давить. Я поверил. Потому что если бы начал давить сам, мог сломать ее окончательно.

— А Тихомир?

Радомир отвел взгляд к лампе.

— Тихомир решил, что если будет злиться достаточно громко, никто не увидит, как ему страшно.

Это было сказано слишком точно.

И впервые — не как приказ, а как отцовская боль.

— Он защищает Миладу, — сказала я.

— Он ребенок.

— Одно не отменяет другого.

— Не отменяет. Но я не хотел, чтобы мой сын стал щитом вместо меня.

На это у меня не нашлось быстрого ответа.

За дверью послышались шаги. Кто-то остановился, потом ушел дальше. Радомир дождался, пока звук исчезнет.

— Сегодня вы вернетесь в свои покои и будете отдыхать, — сказал он.

Я почти усмехнулась.

— Опять запрет?

— Приказ.

— Я плохо их выполняю.

— Я заметил.

— Тогда зачем повторяете?

— Потому что кровь для проверки, обряд и архив за один день — слишком много даже для хранительницы печатей.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Это забота?

— Это расчет. Если вы упадете, пользы от вас будет меньше.

— Какой нежный расчет.

На этот раз в уголке его губ мелькнуло что-то почти похожее на тень улыбки. Очень коротко. Так быстро, что можно было бы решить: показалось.

— Вам трудно принимать помощь?

— А вам трудно говорить без приказа?

Он не ответил.

Но дверь открыл сам.

Радана встретила меня в покоях с таким лицом, будто уже знала половину произошедшего и ждала вторую.

— Вы выглядите так, словно архив попытался вас съесть, но не смог прожевать.

— Спасибо за точность.

— Садитесь.

— Я не больна.

— Знаю. Больные обычно спорят меньше.

Она усадила меня в кресло у окна, поставила на стол чай, хлеб с мягким сыром и маленькую миску ягод. Я только сейчас поняла, что со вчерашнего вечера почти не ела.

— Князь приказал отдыхать, — сказала я.

— Значит, иногда он говорит разумные вещи.

— Он сказал это как приказ.

— В замке Веренских все хорошее сначала приходит в виде приказа. Потом, если повезет, учится быть чем-то другим.

Я взяла кусок хлеба.

— Вы слишком давно здесь живете.

— Достаточно, чтобы отличать тупую стену от стены с дверью.

— И что из них Радомир?

Радана неожиданно усмехнулась.

— Красный дракон, госпожа. У них стены обычно с огнем.

Я хотела ответить, но в дверь тихо постучали.

Не уверенно, как стучали слуги.

Не официально, как стража.

Легко. Едва слышно.

Радана сразу замолчала. Мы переглянулись.

Стук повторился.

Я поднялась.

— Кто там?

Ответа не было.

За дверью стояли стражники, но они почему-то не объявили посетителя. Это уже было странно. Я подошла и открыла.

В коридоре никого не оказалось.

Стражник справа виновато развел руками.

— Госпожа, мы не видели...

Я опустила взгляд.

У порога лежал маленький сверток из серой ткани.

Я подняла его.

Внутри был кусочек красной ленты, обломок деревянного крыла и листок, сложенный вчетверо.

Милада.

Я почувствовала это раньше, чем развернула бумагу.

На листке была нарисована кукла. Очень простая: круглая голова, платье треугольником, две косы. Рядом — несколько кусков ткани, нарисованных неровными квадратами. Под рисунком не было слов.

Но просьба была ясна.

— Она хочет платье для куклы? — спросила Радана за моей спиной.

— Думаю, да.

Стражник неловко переминался.

— Госпожа, это мог оставить кто угодно.

— Вряд ли Лавр Рогнедин тайком просит меня сшить кукольное платье.

Радана кашлянула, пряча смешок.

Стражник покраснел.

Я взяла сверток внутрь и закрыла дверь. На столе разложила ленту, обломок крыла, рисунок.

Птицу Радомир сломал при Миладе.

Не жестоко — нужно было достать пластину. Но для ребенка это все равно было разрушением вещи, которую ей дали после смерти матери. Даже если вещь оказалась опасной.

— У вас есть лоскуты? — спросила я.

Радана уже шла к сундуку.

— У меня есть все, что в этом доме женщины прячут на случай длинного вечера и плохих мыслей.

Она достала небольшую коробку. В ней лежали обрезки ткани: серый шелк, красный бархат, золотая тесьма, кусочек темно-синего полотна, белая лента.