— В этом доме хорошие учителя.

Она прошла к креслу у окна, но не села.

— Милада сегодня впервые за долгое время вышла из детского крыла сама. После общения с вами.

— Разве это плохо?

— Для девочки, которая почти не говорит и боится новых лиц? Это тревожно.

— Или это значит, что ей стало чуть менее страшно.

— Вы правда в это верите?

— Да.

Клариса наклонила голову.

— Вот поэтому вы опасны.

Я не сразу ответила.

— Потому что верю ребенку?

— Потому что видите только то, что хотите видеть. Вам нравится думать, что вы пришли спасать. Это делает вас благородной в собственных глазах. Но дети не нуждаются в женщине, которая за два дня решила, что понимает их боль лучше всех.

— Я так не решала.

— Нет? — Она посмотрела на мою перевязанную ладонь. — Вы уже спорите с князем, обвиняете совет, трогаете печати наследников, забираете внимание Милады. Сначала вы говорите, что не хотите занять место Аурики. Потом делаете все, чтобы оказаться там, где стояла она.

Вот теперь стало больно.

Потому что удар был точный. Не правдивый полностью, но точный там, где любой мог бы увидеть правду со стороны: новая жена, дети, мертвая первая княгиня, испуганный дом.

— Место Аурики принадлежит Аурике, — сказала я.

— Красивые слова.

— Простые.

— Простые слова редко удерживаются, когда ребенок впервые смотрит на вас с доверием.

Я молчала.

Клариса подошла ближе к столу и взяла обрезок красной ленты.

— Милада любила красный до смерти матери. Потом перестала носить его сама. Только куклам оставляла. Странно, что вы уже знаете.

Я забрала ленту из ее пальцев.

— Не знала. Угадала.

— Или услышали.

— От кого?

Она улыбнулась.

— В замке много проходов, госпожа Веренская. Не все ведут туда, куда вам кажется.

Радана тихо сказала:

— Госпожа Рогнедина, князь запретил вам приближаться к наследникам без сопровождения.

Клариса даже не посмотрела на нее.

— Я не в детском крыле.

— Но говорите о княжне так, будто только что ее видели.

На миг тишина стала острой.

Клариса медленно повернула голову к Радане.

— Вам стоит помнить свое место.

— Я его помню, — ответила Радана. — Поэтому и стою рядом с моей госпожой.

Клариса усмехнулась.

— Вашей госпожой. Как быстро.

Я поднялась.

— Разговор окончен.

— Нет, — спокойно сказала она. — Он только начинается. Князь уже слышит, что после снятия браслета Милада стала беспокойнее. Что она ищет вас. Что вы разрешаете ей приходить сюда тайком.

— Кто ему это говорит?

— Те, кто переживает за детей.

— Вы?

— В том числе.

— Тогда скажите ему и вторую часть. Что ребенок пришел не за мной. За тишиной.

Клариса смотрела на меня несколько мгновений.

— Тишина рядом с вами долго не живет.

— Иногда тишину нужно нарушить.

— Даже если из-за этого дети снова пострадают?

Она оставила вопрос в воздухе и пошла к двери. На пороге остановилась.

— Вы думаете, что если Милада молчит, она не может вас предать. Ошибаетесь. Молчаливые дети тоже боятся. А страх всегда выбирает того, кто кажется сильнее.

Дверь закрылась.

Радана резко выдохнула.

— Она знает про проход.

— Да.

— И про куклу, возможно.

— Не про рисунок.

Я подошла к панели у камина, провела пальцами по резному краю. Дерево было теплым. Не от огня. От недавнего движения.

— Нужно предупредить Миладу.

— Как?

Я посмотрела на коробку с лоскутами.

— Так же, как она предупредила меня.

Но отправить знак я не успела.

Радомир пришел через час.

Без стука не вошел. Это я отметила. Сначала в дверь постучал Витослав, потом сказал:

— Князь просит принять его.

Просит.

Не требует.

Я взглянула на Радану. Она чуть подняла бровь.

— Пусть войдет, — сказала я.

Радомир вошел в темном камзоле, с лицом человека, который успел выслушать слишком много аккуратной лжи. Витослав остался за дверью.

— Клариса была у вас.

— Да.

— Милада тоже.

Я не стала отрицать.

— Да.

Он прошел к столу. Увидел лоскуты, нитки, коробку.

— Зачем?

— Кукольное платье.

— Это ответ?

— Самый точный.

Он посмотрел на панель у камина.

— Она пришла через проход?

— Да.

— Вы понимаете, что это опасно?

— Понимаю. Поэтому не звала ее.

— Но приняли.

— Она стояла на пороге моей комнаты с куклой. Нужно было выгнать?

Он повернулся ко мне.

— Нужно было сообщить страже.

— Чтобы ее отвели обратно и наказали за то, что она впервые сама попросила о чем-то без слез?

— В этом доме детей не наказывают за просьбы.

— Зато делают так, что они боятся просить.

Слова прозвучали жестко, но он не вспыхнул. Только устало провел рукой по лицу. Движение было коротким, почти незаметным, но в нем было больше живого, чем во всей его княжеской неподвижности.

— Что она хотела?

— Чтобы я сшила платье кукле.

— И все?

Он задал вопрос слишком спокойно.

Значит, уже слышал не «все».

— Нет.

Я подошла к столу и взяла иглу.

— Она нарисовала то, что видела. Я спрятала рисунок в платье куклы. Не потому, что хотела скрыть от вас. Потому что при Миладе нельзя превращать ее доверие в допрос.

Радомир долго смотрел на меня.

— Что было на рисунке?

— Красная дверь. Девочка. Женщина на коленях. Мужчина с черным перстнем.

Лицо его стало жестким.

— Черным?

— Да.

— Вы уверены?

— Так нарисовала Милада.

— Где кукла?

— У нее.

Он сделал шаг к двери.

— Радомир.

Он остановился.

— Не надо сейчас.

— Почему?

— Потому что Клариса уже знает, что Милада приходила ко мне. Если вы сейчас пойдете к дочери и потребуете куклу, вы подтвердите: ребенок принес мне что-то важное. И тот, кто следит за ней, начнет искать.

Его челюсть напряглась.

— Вы предлагаете ничего не делать?

— Я предлагаю делать тихо.

— Вы?

Вопрос был почти насмешкой.

Я признала удар.

— Да. Я тоже иногда учусь.

Он смотрел на меня долго. Потом неожиданно спросил:

— Она говорила?

— Нет.

— Совсем?

— Один звук. Когда увидела куклу в новом платье.

Он отвернулся к окну.

Я не видела его лица, только линию плеч. Но по тому, как он замер, поняла: для него это не мелочь.

— Она раньше любила петь, — сказал он.

Тихо.

Так, будто не мне. Себе.

— Аурика пела ей перед сном. Милада подхватывала последние слова, даже когда еще плохо выговаривала. После той ночи... — Он не договорил.

Я не стала помогать.

Некоторые фразы человек должен закончить внутри.

— Я не хочу забирать ее у памяти матери, — сказала я. — И не хочу, чтобы она выбирала между мной и Аурикой. Дети не должны выбирать между живым и мертвым, чтобы взрослым стало легче.

Радомир медленно повернулся.

Взгляд у него был тяжелый. Но уже не только подозрительный.

— Клариса сказала, вы слишком быстро привязываете к себе Миладу.

— Клариса сказала мне почти то же самое. Только красивее и больнее.

— И?

— И я думаю, она не совсем лжет.

Он нахмурился.

Я продолжила:

— Милада действительно ищет меня. Не потому, что я особенная. Потому что рядом со мной ей пока не говорят, что она должна чувствовать. Это может стать привязанностью. А привязанность пугает тех, кто привык управлять ее страхом.

— Включая меня?

Вопрос был опасным.

Но честным.

— Да, — сказала я.

Он принял это без вспышки. Я даже не сразу поняла, насколько это важно.

— Я не умею говорить с ней так, как говорила Аурика.

— Не нужно говорить как Аурика. Вы ее отец. Не ее мать.

— А вы?

— А я пока женщина, которая сшила платье кукле.

Радомир посмотрел на лоскуты на столе. Потом на мою ладонь, где повязка снова чуть розовела.