Он медленно прошел мимо меня к окну. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Прикурил, и в полумраке комнаты на мгновение осветилось его профиль — усталый, заострённый. Он стоял, глядя в наступающие сумерки прищуренными глазами, выпуская струйки дыма. Докурив, он резким, отточенным движением швырнул окурок в приоткрытую форточку и захлопнул её.

И вдруг замер. Застыл, вглядываясь во что-то за стеклом. Спина его снова напряглась, но теперь иначе — не от гнева, а от внезапного озарения.

— Стэф, — его голос прозвучал приглушённо. — То утро. Вспомни, когда ты проснулась, шторы были открыты?

— Да... — кивнула я. — В комнате было холодно.

Он резко повернулся, его взгляд стал острым, собранным.

— Деньги... — он хрипло проговорил, подходя к кровати и опускаясь на колени перед разбросанными купюрами. — Они были уже рассыпаны по полу или нет?

Я подошла к кровати, села на самый краешек, подтянула к себе одеяло и закуталась в него, уткнувшись носом в колени, глядя на Дана сквозь спутанные волосы. Тепло окутывало меня, я перестала трястись и чувствовала, что ещё чуть-чуть и просто отключусь. Тело, находящееся последнюю пару-тройку месяцев в постоянном напряжении, словно почувствовало себя дома и впадало в спячку буквально на глазах, отщёлкивая предохранители один за другим.

— Да... — безбожно зевая, выдохнула я. — Они ещё кружились… Кружились…

— А письмо... — он поднял на меня взгляд, слишком внимательный, слишком какой-то… не знаю, глухо в голове. — Ты точно его не видела? Вот здесь?

— Ммм… Нет. — Уткнувшись лбом в колени, я тёрла кулаком глаза, окончательно превращаясь в желе.

— Детка, пожалуйста, вспомни. — Его голос прозвучал совсем рядом, а его руки коснулись моей щеки.

— Не было… — мотнув головой, я, вздохнув, закрыла глаза. И вдруг села, хватая ртом воздух, ошарашенно глядя в никуда. — Ветер… Дан, ветер.

— Именно, — улыбнулся он, проводя пальцами по моей щеке, откидывая спутанные пряди, заправляя их за ухо. — Оно лежало на деньгах, и когда я ушёл, дверь осталась приоткрытой. — Подожди…

Он встал, наклонил голову и провёл рукой под кроватью, доставая свёрнутый лист бумаги, протягивая его мне.

— Ветер, — криво улыбнулся он, — всего лишь ветер, малыш. Но он был достаточно сильным для того, чтобы не просто сорвать с места один-единственный листок, а чуть не разрушить наши жизни.

В его голосе не было обвинения. Просто факт. Простая ерунда, глупость. Жестокая, нелепая случайность, которая всё изменила и запустила цепь чудовищных событий.

Всё это время... Вся моя боль, всё это бегство, вся эта ненависть... Всё это произошло из-за сквозняка. Из-за дурацкого, непредусмотренного порыва ветра, который унёс несколько слов, способных остановить ад.

Во мне что-то оборвалось. Вся ярость, всё напряжение, которое держало меня на плаву все эти месяцы, разом ушли, оставив после себя лишь леденящую, оглушающую пустоту.

Я смотрела на него, и слёзы текли по моему лицу беззвучно, без рыданий.

— Прочтёшь? — наклонив голову набок, спросил он.

— Потом… — тихо выдохнула я, прижимая к груди свёрнутый листок бумаги. — Дан… — Слёзы снова наполнили мои глаза. — Я хочу… Скажи мне, пожалуйста, скажи…

Господи. Как же страшно, как стыдно спрашивать об этом. Но я должна, мне нужно быть точно уверенной в этом. И, набрав полную грудь воздуха, я закрыла глаза, с трудом выталкивая из себя эту грязь.

— Ты мой брат?

И тишина, такая гнетущая, что давит бетонной плитой, уничтожает, не оставляя после себя ничего.

Его руки. Большие шершавые ладони на моих щеках и взгляд, который, казалось, прямо в душу, вот до самого дна. А у меня сердце, и оно скачет, как ненормальное, грохочет так, что я ничего, кроме этого грохота, не слышу, но вижу, как шевелятся его губы. Вижу, но не понимаю.

— Что? — срывающимся голосом спрашиваю я, накрывая его руки своими ледяными ладошками. — Что?

— Детка… Девочка моя… — Мягкий голос сквозь плотную вату страха и отчаяния, сквозь боль и неимоверное напряжение этих месяцев. — Ты с чего это взяла? Господи, маленькая…

— Дан… — А на губах привкус соли, и они трясутся так, что даже, вроде как, и зубы отбивают чечётку, дробью ударяясь друг о друга. Наверно, всё-таки от холода. — Там фото… Я видела. Они… Твой отец и мама… Галчонок…

— Стэф… Детка, посмотри на меня. Стэф, Стэф…

Но его голос тише и тише, да и он расплывается, становится размытым пятном, а вот глаза становятся большими-большими, сливаясь в огромную бездну, и я в ней тону… Интересно, почему так холодно? Или всё же жарко? Нет, наверное, холодно…

А мысли становятся такими вязкими, как смола, как его глаза, странно…

...Темнота. Густая, липкая, как смола. Она затягивает, не дает дышать. Глаза болят так, будто их выжигают раскаленными иглами. Глотку саднит до такой степени, что каждый вздох — это хриплое, мучительное усилие. Я — один сплошной комок боли, отчаянно бьющийся в этой бесконечной пустоте.

И тогда появляются они. Странные тени вокруг меня, как туман, они постепенно формируются в знакомые образы и лица. Выплывая из него. Протягивая ко мне руки. Голоса, их так много, что они сливаются в один сплошной гул, и я выхватываю отдельными радиоволнами то один, то другой. Вот как сейчас. Сначала образ, а потом голос. Противный, каркающий. Она никогда так не говорила, а вот сейчас…

— Ты это чего удумала? Давно полотенцем по заднице не получала, Стёфа?

Стёфа... Бабушка. Она мертва. Значит, наверное, и я умерла. Совсем не больно и даже не страшно. Обидно, что... Не успела. А интересно, каким бы отцом он был? Дан…

А потом — его голос. Глухой, надтреснутый, но такой настоящий. Он прорезал эту липкую тьму, как нож.

— Давай, девочка, давай… Не пугай меня, родная... Возвращайся. Ты нужна мне. И ей ты тоже нужна. Стэф, если ты сейчас же не откроешь глаза, я... — и вот так тихо-тихо, у самого уха, мне даже стало горячо от его дыхания, — Я тебя больше никогда трахать не буду...

А вот это было обидно. До слез обидно. Даже здесь, в этой леденящей пустоте, эти слова кромсали душу тупыми ножницами. Рвали, выдирая куски. Но я цепляюсь за этот голос. Он — единственная нить, связывающая меня с реальностью. Я плыву на него сквозь боль и мрак, потому что должна... должна ему что-то сказать...

Но вместо этого из меня вырываются другие имена.

— Пап... — шепчу я через боль, и губы горят. — Пап, прости... Я люблю тебя... — Это к тому отцу, который когда-то, до всего этого, катал меня на плечах. Не к тому монстру, что стоял рядом со мной, заставляя меня подписывать бумаги.

Потом призрак матери. Ее лицо мелькает в горячечном мареве.

— Мама... почему? Ты любила его? Почему ты ушла, оставив столько вопросов?..

А потом — он. Дан.

— Дан... — имя обжигает губы. — Ненавижу... Свооолочь... — Я сжимаю кулаки, бьюсь, путаясь в какой-то мокрой, прилипшей простыне. — Люблю... Твою мать, как же я тебя люблю... — Слезы текут ручьями, смешиваясь с потом. — Но ты никогда не узнаешь... Никогда... Ребенок... Наш ребенок... А нельзя... Брат... Нельзя...

Этот шепот, полный стыда и отчаяния, кажется, заполняет всю комнату. Я пытаюсь сдержать его внутри, но мозг вне зоны действия сети. Я выкладываю свою самую страшную тайну, свою боль ему, который, как мне кажется, где-то совсем рядом, как то тепло на моей руке.

Потом все лица расплываются, исчезают. Я остаюсь одна. В руках у меня — дневник матери. Он тяжелый, как камень. Страницы покрыты цифрами — датами, суммами, какими-то расчетами. Цифры начинают шевелиться, сползать со страниц, расти. Они превращаются в огромную, холодную гору, которая встает между мной и Даном. Я пытаюсь ее обойти, кричу ему, но он на другой стороне и не слышит.

А потом я вижу ее. Маленькую девочку с его глазами. Мою дочь. Я протягиваю к ней руки, но Дан появляется из ниоткуда. Его лицо строгое, каменное. Он выхватывает девочку из моих рук.