Я отступила от двери, затаившись в тени. Кабинет был недоступен. Значит... библиотека. Старые фотоальбомы, письма, всё, что осталось. Если оно вообще осталось. Но если есть, что искать, я это найду. В том самом прошлом, где, как оказалось, скрыто слишком много тайн, о которых я даже не подозревала. Но именно в их свете сейчас многое меняло свои очертания, становясь совсем не тем, чем казалось до этого.

И этот женский голос... Я должна была вспомнить, чей он. Это наверно было важно. И что так хотел забрать мой отец?

До библиотеки я доползла на автопилоте. В башке: день открытых дверей в психушке. Тыдыдымс-тыгыдымс-тыгыдымс: скакали мысли от левого уха к правому, вызывая головную боль. Тяжёлая дверь открылась совершенно бесшумно и так же закрылась с лёгким щелчком замка. Я прислонилась к ней спиной, оглядывая огромное помещение. Абсолютно не представляя, откуда начинать.

— Ну что, Эркюль Пуаро, давай, начинай. — вздохнула я, подходя к огромному дубовому столу и плюхаясь в кресло. Водружая локти на тёмную столешницу и упираясь подбородком в сцепленные в замок пальцы.

Методично, с каким-то отчаянным, почти истеричным упрямством, я обыскивала один ящик за другим. Бумаги, папки с грифом «Коммерческая тайна», старые блокноты с цифрами — всё это я отшвыривала без особого интереса. Мне было не до его бизнеса. Мне нужна была правда. Та самая, что, как я чувствовала кожей, её первый узелок просто обязан был находиться здесь. Потому что о нём никто не знал, кроме него.

«Что связывало их? — этот вопрос стучал в висках навязчивым ритмом. — Простая случайность? Мимолётный роман? Или что-то большее?»

И вот, в самом нижнем, глубоком ящике, под стопкой никому не нужных финансовых отчётов, мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Я потянула на себя. Старый, тяжёлый фотоальбом. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть.

Я положила его на стол, и только тогда увидела скромную, вытисненную золотом надпись на обложке: «МГИМО. Выпуск 2001». Я сидела, уставившись на толстый, пыльный переплёт. Кожа на обложке была потёртой, будто его часто листали. Или долго прятали.

Всё внутри оборвалось. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь оглушительным стуком в ушах. Руки затряслись так, что я сцепила их, сжав до боли. По спине, между лопаток, медленно и противно поползла холодная струйка пота. Это был он. Должен был быть он! По-другому никак, и я это чувствовала, и до смерти, до трясучки боялась.

Медленно поднявшись, с силой отшатнулась от стола, как от чего-то раскалённого, сделала несколько неуверенных шагов назад, пока спиной не упёрлась в стену. Потом побрела к огромному, во всю стену, окну. Уперлась лбом в ледяное стекло, пытаясь остудить пылающие виски. За окном царила осенняя ночь — тёмная, безразличная, немая. А во мне кричало всё.

«Не надо, — шептал внутренний голос. — Оставь всё как есть. Уйди. Пока не поздно».

Но было поздно. Я зашла слишком далеко. Я должна была знать.

«Что, если он действительно мой брат? — стучало в висках. — Что, если этот ребёнок внутри меня — плод греха, ошибка, которая не должна была случиться?»

Я зажмурилась, пытаясь отогнать накативший ужас.

Закрыв глаза, сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Они не помогали. Воздух не шёл в лёгкие. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок страха.

— Трусиха, — с ненавистью прошипела я сама себе.

Резко развернувшись, я подошла к столу. Руки всё ещё дрожали. Я с силой провела ладонью по лицу, смахивая и пот, и предательские слёзы, что навернулись на глаза от... Да, от страха. Страха перед тем, что я могла узнать.

И села. Тяжёлая обложка холодом обдавала ноги через тонкую ткань моих джоггеров. Я положила на неё ладони, чувствуя, как под кожей бьётся каждая жилка.

Ещё один вдох. Последняя попытка оттянуть неизбежное.

— Считай, Зима, — прошептала я сама себе. — Просто посчитай до десяти и всё сделаешь. Трусиха ты конченная.

Один. Два. Три... Каждый счёт давался с трудом. На «десять», не дав себе передумать, резко открыла тяжёлую обложку.

Пахнуло пылью и старыми чернилами. Первая страница. И на ней — чёрно-белая фотография. Трое. Молодые, улыбающиеся, с бездной будущего в глазах.

Двое мужчин. И девушка между ними.

Моё дыхание перехватило. Я узнала его сразу, даже молодым. Отец. Альберт Зимин. Его волосы были гуще, взгляд — не таким усталым, но та же уверенность, почти дерзость, в осанке. Рядом с ним — другой. Высокий, темноволосый, с открытым, смеющимся лицом, так похожий на него. Отец Даниила.

А между ними... Она. Девушка с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу, перекинутую через плечо. Она смотрела в кадр с какой-то застенчивой, но счастливой улыбкой. Звенигородцева Галя. Моя мать.

Слёзы выступили на глазах сами, без спроса, и покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Они выглядели так... Невинно. Как друзья. Как люди, у которых впереди вся жизнь.

Дрожащими пальцами я перевернула фотографию. С обратной стороны, аккуратным почерком, были выведены чернилами три имени:

Зимин Альберт, Звенигородцева Галя и Соболев Володька.

Я прочитала их вслух. Тихим, срывающимся голосом, в котором дрожали слёзы и непрожитое горе.

— Зимин Альберт... — мой отец.

— Звенигородцева Галя... — моя мать.

— И Соболев Володька... — отец Даниила.

Они все знали друг друга. Они были друзьями. Однокурсниками. Это была не случайная связь. Это была общая история. И теперь, глядя на их юные, счастливые лица, я с ужасом понимала, что тайна, которую я пыталась раскопать, была гораздо глубже и страшнее, чем я могла предположить. Это была не просто история любви и предательства. Это была история трёх людей, чьи жизни переплелись так тесно, что эхо их прошлого теперь настигло меня, их детей, с неумолимой, жестокой силой.

И я открыла её.

Открыла ящик Пандоры.

Он вызвал меня с утра в свой кабинет. Я до сих пор не могла прийти в себя. Всю ночь в библиотеке, перерывая старые фото, потом до красных глаз в компе выискивая всех однокурсников отца, всех, кто ещё остался в стране, так как большая половина разлетелась по всему миру. Рассылая сообщения, пытаясь договориться о встрече или хотя бы поговорить по телефону. Но пока впустую. Крик одиночества в сети. Глухая стена. И только я уже совершенно обессиленная рухнула в кровать, как дверь открылась, и на пороге появился отец. Как всегда, идеален.

Я сидела на краю кровати, ощущая себя выжатым лимоном. Голова гудела от бессонной ночи, глаза слипались, а в висках сплошной белый шум, шш-шш-шш.., ровным, назойливым стуком. Вся эта эпопея с фотоальбомами и бесплодными поисками в сети оставила после себя лишь горький привкус тщетности и глухую, давящую усталость. Я уже почти проваливалась в тяжёлый, липкий сон, когда он пришёл, и сейчас смотрела на него, отмечая каждую деталь.

Дорогой костюм тёмно-серого цвета, сидевший на нём так, будто был сшит специально для него, что, скорее всего, так и было. Белоснежная рубашка, выглаженная до хруста, ни единой морщинки. В манжетах поблёскивали массивные золотые запонки с тёмным, почти чёрным ониксом — строго, без намёка на вульгарность.

Но всё это великолепие разбивалось о его взгляд. Абсолютная, ледяная пустота. Глаза, цветом напоминающие мокрый асфальт, смотрели на меня без всякого интереса, как на предмет мебели, который почему-то оказался не на своём месте. В них не было ни гнева, ни любопытства, ни даже привычного презрения. Только арктический холод, от которого кровь стыла в жилах.

Отец не вошёл, оставаясь на пороге, и его голос прозвучал сухо и отстранённо, будто он зачитывал, давал задание своему нерадивому подчинённому.

— Сегодня вечером на ужин приглашены Сидорчуки. Марк и его сын Арсений, если ты помнишь, твой будущий муж. Позаботься о соответствующем внешнем виде. Приличном. — скривив губы, бросил он.