Он повернулся ко мне спиной, отрезав любые вопросы. Холодный, чужой. Ему было плевать на меня. Как всегда плевать! Убить моего ребёнка, да пожалуйста, отдать куда-нибудь, да херня вопрос. Как легко. Нет тела — нет дела.

— Всё будет хорошо. — одними губами шепнула я, кладя руку на живот. — Я обещаю тебе. Мы всё с тобой узнаем и уйдём отсюда навсегда. Уйдём туда, где нас никто не найдёт.

Слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. Я никому не позволю причинить вред ни себе ни ему, маленькому, моему… А он… Да пошёл он к чёрту, со своими планами и дебильный зайцем!

Не в силах что-либо сказать, я развернулась и вышла, тяжело ступая по паркету. Лестница вниз, на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Начинала кружиться голова.

Я вошла в свою комнату. Всё было так, как будто я вышла вчера: стерильная чистота, на покрывале ни одной складочки, на мебели ни пылинки. Мавзолей. Я бросила рюкзак на пол и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в холодный шёлк подушки.

Мысли путались. Его слова жгли изнутри. А потом это... его лицо, когда он увидел зайца. Что это было? Страх?

И тут меня осенило. А не совершила ли я ошибку? Не ошибку, вернувшись сюда — деваться мне было некуда. А ошибку, сказав, что я беременна. У меня ещё было время. В конце концов живота ещё не было видно. А я… Херовый из меня игрок в покер. Но тут уж наворотила, так наворотила. Отец, наверное, всё равно бы не успокоился, пока всё не узнал. Ненавижу!

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с лепниной. Дан... Он ненавидел моего отца. И у него наверняка были на то причины. А я... я была всего лишь орудием в его мести? Но тогда почему он смотрел на меня так, словно я его единственный воздух? Почему его руки дрожали, когда он касался меня?

Горло сжал ком. Слез уже не было — только тяжёлое, тоскливое понимание, что я конкретно наворотила дел. И хер их теперь разгребёшь. А теперь мне предстоит ужин. В семь. Как всегда.

Как в последний раз перед казнью.

Потолок качался у меня перед глазами. Тошнота скручивала желудок, и вообще… Жизнь — дерьмо! А дерьмовая жизнь… Она ещё дерьмовее. И что? Чего я добилась? Хер, да ни хера. Вон как меня прогнуло, чуть не в задницу свою заглядываю. Но я же сильная. Мне бы только всё узнать, выяснить про ту историю, и я свалю отсюда раньше, чем стечёт вода в унитаз из бачка. Мне бы только понять, что и где искать.

Я лежала на своей кровати и, закрыв глаза, думала, с чего мне вообще начать. Это понятно, что из кабинета отца. Но для этого мне нужно было выкурить его из дома. Так как… Хмм… А почему он вообще дома? Раньше он никогда не возвращался домой до полуночи. Что случилось за эти полтора года?

Приоткрыв один глаз, взглянула на часы. Время и шести нет. Нужно лечь и выспаться. А потом, уже ночью, проползти к нему в кабинет. Сначала стол, потом шкаф и уже в самую последнюю очередь сейф. И это при условии, что он не хранит нужную мне инфу в офисе.

— Чёрт! — встав с кровати, выползла на балкон.

Ранние осенние сумерки наползали на сад. Подняв глаза, вглядывалась в окна дома напротив. Что я так искала? Танька живёт у мужа, так что… Курить? Да. Хотелось так, что нос чесался, но… Ладонь легла на живот.

— Прости, малыш, мамка у тебя та ещё дура, но что есть, то есть. Привыкай. В отличие от твоего сволочного папашки, я хотя бы осталась с тобой.

Запрокинув голову, закрыла глаза и ещё раз чертыхнулась.

— Охуемба! Всё, спать.

Уже через полчаса я сопела в две дырки, накрывшись с головой одеялом, видя сны с розовыми пони и летающими единорогами. Всё-таки, если ты дома, пусть даже он такой же, как мой: гробница, мать его, Тутанхамона, но это всё-таки дом. Мой дом. И мой отец — больной ублюдок.

Телефон пиликнул, и я полетела кубарем с голубого единорога, открывая глаза и скидывая одеяло с головы. Время — пять минут первого. Закусив губу, выругалась. Да ладно? Опять? Н-да… Точно по времени.

— Ненавижу тебя! — рявкнула я, открывая сообщение:

«На ваш счёт зачислена сумма двести тысяч рублей».

— Что тебе от меня надо? — прошипела я под нос, вылезая из кровати. — Вот какого ты до меня докопался? О-о-о-о… Да что б тебя!

Зажав рот рукой, ломанулась в сортир. Спотыкаясь о ковёр, чуть не падая навзничь, в последнюю секунду хватаясь за дверной косяк. Дрожа, обхватив итальянский фаянс руками, я извергала из себя всё, до судорожного кашля, до слёз, забивая потом желудок ледяной водой прямо из-под крана.

— Да что ж плохо-то так! — ныла я, выползая из ватерклозета, бухаясь на кровать, надеясь отлежаться ещё пару минут, только сейчас понимая, что отец не разбудил меня. Не заставил спускаться к ужину.

Интересно почему? Я прекрасно понимала, что от этой экзекуции его могло отвлечь что-то более важное, чем я — его дочь.

Голова гудела, во рту стоял противный привкус кислоты и желчи, но тошнота отступила, сменившись липким, холодным ощущением где-то в глубине тела. Я приходила в себя, постепенно включаясь в сеть, и единственной мыслью, пульсирующей в такт остаточному головокружению, было: сейчас. Это нужно сделать сейчас.

То, что отец не вытянул меня из кровати, дав отдохнуть, перевести дух, было подарком судьбы. Да, странным, да — подозрительным, но я не собиралась смотреть в зубы этой конкретной лошади. Если он чем-то занят, значит, у меня есть шанс.

Я медленно, как призрак, скользнула по тёмному коридору, прижимаясь к стене. Стараясь стать невидимой, опасаясь наткнуться на кого-то из его преданных псов. Паркет под босыми ногами был холодным. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Вот его дверь. Массивная, тёмная, всегда запертая. Я уже протянула руку, пальцы вот-вот должны были сомкнуться на бронзовой ручке...

И замерла.

Из-за двери донёсся голос. Голос отца. Но не привычный мне, холодный и отстранённый. Он был... яростным. Взбешённым. Таким я слышала его лишь пару раз в жизни, когда какие-то его сделки рушились в одночасье. Или когда он пытался меня придавить к ногтю.

—...до последнего! Ты вообще понимаешь, что ты натворила? Я не дам тебе этого сделать! Он мой! Я заберу его у тебя! А ты… Дрянь! Почему я должен умолять? Почему? Внезапно он стал глуше. Значит, отец вышел на террасу.

Я прилипла к стене, затаив дыхание. Кровь стучала в ушах, мешая разобрать слова. Но я, вслушиваясь в его тон, поняла сразу: это был не просто гнев. Это была паника.

И потом... второй голос.

— Зимин. Мне глубоко по хер, ты хоть из штанов выпрыгни. То, что ты меня трахнул, ещё ни черта не значит. — Приглушённый, женский, в котором явно слышалась издёвка. Да она самоубийца. Так разговаривать с моим отцом могла себе позволить только я. — Так что… Заткнись! — Ох ты ж... Я аж присела, зажимая рот руками, вслушиваясь в голос незнакомки.

Очень жесткий, лающий. Резкий и рваный, как тихие удары хлыста. Я не могла дальше разобрать слов, но сам тембр... Он кольнул что-то в глубине памяти. Что-то такое… Близкое, что-то рядом, совсем недавно, но что? Он был странно знакомым, этим голосом со мной когда-то говорили... ласково? Нет, не совсем. Но с какой-то... такой интонацией, которой не было ни у кого в этом доме.

Я впилась взглядом в щель под дверью, видя полоску света. Кто эта женщина? Что она делает здесь, глубокой ночью, в кабинете моего отца? И почему её голос заставляет мою память перерывать все возможные имена. А самое главное… почему она здесь? Отец не водил в дом любовниц, тогда почему она?

Я медленно отходила вглубь коридора. План с кабинетом рухнул. Даже скажу больше, появились новые вопросы. А вломиться сейчас туда, чтобы требовать ответы, было равносильно самоубийству. Но азарт и чёртово: «Слабо, Зима?» уже делали своё дело, уже разгоняли адреналиновый пожар по всему телу. Это было уже не просто поиском ответов о том, кто же я? Это был полный трындец, а я, как скаковая лошадь, уже закусила удила. И уже знала, что не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды. Какой бы она ни была, она нужна мне, потому что теперь от этого зависела не только моя жизнь.