— У-у-у-у... - заныла я, шмыгая носом. — Допрыгалась? Теперь ты можешь собой гордиться. Тебя затрахали... До дыр... До самых, мать его, дырочек! — Бубнила я, залезая под душ, врубая его на полную.

Горячие струи полосовали меня, смывая ночной угар, а я тихонечко подвывала, ощущая каждую свою клеточку, каждый сантиметр осадненной щетиной кожи. Мочалка скользила по телу, а мысли утекали, как вода. Что будет дальше, чего я хочу и что вообще произошло. Я же этого хотела? Хотела! Пффф. Даже спорить не буду! Тогда почему такое состояние, что хочется плакать? Почему я чувствую себя брошенной?

Вытирая волосы, заматываясь в пушистое банное полотенце, я пошлёпала на кухню, продолжая вздрагивать при каждом шаге, костеря себя и его всеми словами. Очень-очень нехорошими словами. Прямо-таки ругательными. Ну вот почему удовольствие получали оба, а расплачиваюсь сейчас за это я! А ему — хрен по деревне.

И кстати! А он где вообще? Замерев посреди огромной кухни-столовой, стояла и хлопала глазами, оглядываясь по сторонам. Она была такой же строгой и бездушной, как и спальня. Вся в сливочно-белых тонах с огромным кухонным островом из натурального мрамора с золотистыми прожилками. В углу сосредоточенно гудел холодильник. Огромный, двухдверный. Щёлкнув кофемашину, подошла к этому кухонному монстру и распахнула обе дверки, причём без особой надежды, и ахнула. Он был забит. Йогурты, сыр, колбаса, фрукты, соки.

Желудок тревожно взвыл и скрутился болезненным спазмом.

— Да чтоб тебя! — буркнула я, быстро сооружая себе многоярусный бутерброд, запихивая его в рот и жмурясь от удовольствия. Господи... Хорошо-то как!

Виноград, йогурт, персик, большая сочная, невероятно мягкая инжирина, кусок маасдама, залитый мёдом... Я поглощала всё, как пылесос, постанывая от удовольствия. Никогда в жизни я не хотела есть так, как сегодня. Вот что секс животворящий делает! Налопавшись от пуза, я налила себе огромную кружку латте и, обхватив её двумя руками, выкатилась из кухни. Нужно было найти Дана. Я соскучилась. Мне так хотелось залезть к нему на колени, обхватить руками за шею и уткнуться носом в грудь, закрывая глаза и ни о чём не думая.

С кружкой одуряюще пахнущего кофе в руках я пошлёпала по огромной, пустой квартире, открывая двери, заглядывая в бесконечные комнаты. Гостиная, ещё одна гостиная, какой-то кабинет с тренажёрами... Везде царил идеальный, почти стерильный порядок. И никого не было. Я ходила, как приведение. Мне казалось, что крикни я, и эхо потеряется в этой пустоте, резонируя от стен и потолка, гуляя по длинному коридору. Тишина начинала давить на уши и играть на каком-то тоскливо натянутом нерве.

Я подошла к последней двери в конце коридора. Она была приоткрыта. Робко толкнула её и заглянула внутрь. Это был кабинет. Настоящий, мужской. Пахло кожей, деревом и... им. Сердце ёкнуло, остановилось, бухнулось в пятки. Вот сейчас я его найду, а как в глаза-то ему смотреть. После всего, что он со мной сделал... Уфф... Я же сдохну со стыда и даже в землю сама закопаюсь.

— Дан? — тихо позвала я, слыша, как дрожит мой голос.

Ответом мне стала лишь тишина. Он действительно ушёл.

Я вошла, чувствуя себя чуть ли не вором. Мой взгляд скользнул по стенам, и дыхание перехватило. Они были увешаны грамотами, дипломами, медалями. Я подошла ближе, разглядывая их. Призовые места по мотокроссу, какие-то военные награды, которые я не понимала... И вот оно — звание МСМК по самбо. Мастер спорта международного класса. Господи. Я знала, что он дядька непростой, но чтобы настолько...

На полках стояли фотографии. Он в военной форме с сослуживцами, он на пьедестале с кубком, он на байке... Где-то ещё совсем мальчишка-подросток, а где-то... Молодой, дерзкий, с тем же хищным прищуром. Я улыбнулась, проводя пальцем по пыльной рамке.

И тут мой взгляд упал на старый, потрёпанный альбом в кожаном переплёте, лежащий в самом углу полки. Что-то ёкнуло у меня внутри. Я осторожно достала его. Страницы пожелтели от времени. Я листала их, замирая. Вот он, совсем юный, почти мальчишка. Вот с какими-то людьми, похожими на него — наверное, родственники. На велосипеде, на спортивном ковре, первый класс, выпускной... Ой мамочки! Я аж вспотела вся, глядя на него. Он даже в восемнадцать выглядел мужиком, не чета Тишману. Вот ведь дура, нашла с кем сравнивать!

И вот в самом конце, за последней страницей, я заметила торчащий уголок ещё одной фотографии. Кто-то старательно её спрятал. Сердце начало биться чаще. Я осторожно, ногтями, подцепила пожелтевший картон и вытащила его.

На обратной стороне было что-то написано. Кривой, но чёткий почерк, чернила выцвели. Вглядываясь в чуть видные буквы, медленно прочла:

«Мой любимый Галчонок. Ты всегда в моём сердце».

Галчонок? Странное, нежное прозвище. Я перевернула фотографию.

И мир рухнул. Он сложился, как карточный домик.

Кружка выпала у меня из рук, разлетевшись на куски с оглушительным грохотом, облив мои ноги горячим кофе. Но я не почувствовала ни боли, ни жара. Я не могла дышать. Внутри всё оборвалось, сжалось в один ледяной, неподвижный ком.

Я вглядывалась в фото, не веря своим глазам, пытаясь найти хоть какую-то ошибку, хоть намёк на то, что это не то, что мне кажется.

На старой, выцветшей фотографии стояли двое. Молодой, невероятно красивый мужчина — вылитый Дан, но это был не он. Черты лица были жёстче, взгляд — старше, в уголках губ затаилась грусть, которой я никогда не видела у Дана. Это был его отец. Сто процентов. А рядом... Рядом с ним женщина. Молодая, красивая, с бездонными, знакомыми до слёз глазами и светлыми волосами, развевающимися на ветру. На ней было свободное платье в горошек, которое не скрывало округлившегося животика. Женщина была глубоко беременна. Они обнимались, они смеялись, они смотрели друг на друга с такой любовью, что от этой любви перехватывало дух.

Эта женщина... Эта женщина с сияющим от счастья лицом...

Это была моя мама. Зимина Галя. Галчонок. Мама, чью улыбку я помнила сквозь годы тоски и одиночества.

«Мой любимый Галчонок...»

Галчонок. Галя.

Отец Дана... и моя мама. Они были вместе. Она ждала ребёнка. От него?

Мысли понеслись вихрем, сшибаясь и путаясь. Возраст Дана... Возраст его отца на фото... Мой возраст… Время аварии… Обрывки фраз из моего кошмара: «Папа... Найди папу... Скажи... Ты его... его дочь...» Перевернув фотографию, вглядывалась в буквы, ища подсказку, дату... Хоть что-то!

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Я стояла посреди его кабинета, вся в кофе и осколках, сжимая в дрожащих пальцах эту чёртову фотографию.

Как? Почему? Что это значит? Как много вопросов, и как мало ответов...

«Ну давай же, Стэф, давай! — вопило подсознание. — Задай самый главный вопрос!»

А я не могла. Я сидела и смотрела в одну точку. Альбом с глухим стуком упал на пол, пожелтевшие карточки рассыпались по залитому кофе полу, а мне было... Темно. Холодно, до ледяной дрожи. Я боялась задать вопрос, потому что боялась услышать ответ.

Потому что этот ответ был в тысячу раз страшнее, чем любая ложь или предательство. Потому что он означал, что всё, что было между нами за эту неделю — всё тепло, все ласки, вся эта безумная страсть — было чудовищной, непростительной ошибкой. Грехом.

Господи. Неужели? Неужели Дан... мой брат? Или...

Я сидела, уставившись в одну точку. Огромная ледяная глыба внутри меня росла, она обжигала холодом, душила меня. Я даже не чувствовала, что по моим щекам катятся слёзы. Маленькие горячие прозрачные бусины, капающие на бесстыдно обнажённую грудь. Я задыхалась от ужаса и не могла до конца осознать эту жуткую, страшную истину. Разве может быть всё вот так? Разве можно так быстро упасть и разбиться об острые камни реальности?

Я не знала, что мне со всем этим делать. Оглядывая кабинет, я искала… Даже сама не знаю что: подтверждения, опровержения? Хоть что-то. Малейшую подсказку. Медленно встав, подошла к столу, сев в глубокое кресло, полностью утонув в нём. Теплая кожа согревала тело, которое, казалось, покрылось льдом. Меня всю колотило от холода. Зубы дробно отбивали чечётку.