Грохот в ушах слился в один сплошной вой. Я видел, как на её лице в последний миг отразилась даже не боль, а... изумление. И свет. Огромный, поглощающий всё свет. Он заполнил салон, стёр её черты, превратил её силуэт в тень, а затем и тень растворил в своём всепожирающем сиянии.

А потом... потом уже не было машины. Был факел. Костёр такой чистоты и ярости, что даже снег вокруг него не таял, а испарялся с шипением. Стекло плавилось и стекало чёрными слезами. Металл скорчился, почернел, стал похож на обугленные кости какого-то доисторического зверя.

И эта... эта вещь на снегу. Рядом с почерневшим диском колеса. Обгоревшая, неестественно согнутая кисть. Женская. На тоненьком пальчике — кольцо. И в нём алмаз. Он был грязный, закопчённый. Но когда пляшущее пламя падало на него под правильным углом, он ловил отблеск и бросал его мне прямо в глаза. Ослепительный, холодный, насмешливый кроваво-красный блик. Он блестел. Нагло, цинично, отражая пляшущие языки пламени. Блестел, пока всё вокруг превращалось в пепел. И я, как заворожённый, смотрел на него, смотрел на то, что осталось. От неё. От моей вселенной. Искра в пепле.

Мой разум, вышколенный годами, пытался найти в этом ужасе логику: топливный бак, усилитель, заряд... Но... всё не то. Не то! Я уже понимал, что тачка была нашпигована взрывчаткой, чтобы в случае провала не осталось ничего. Ни одной ниточки. Ни одного шанса.

И сейчас я стоял и смотрел. И не верил. Не потому что не хотел. А потому что картинка перед глазами не складывалась в реальность. Это был слишком сильный спецэффект, слишком пафосный финал для нашей маленькой, грязной истории. Так не бывает. Так горят машины в боевиках. В жизни — обугленный остов, вонь, тишина. А здесь был спектакль. Жестокий, совершенный в своём уничтожении спектакль. И главную роль в нём только что сыграла она. Моя Стэфка.

Движения, как в замедленной съёмке.

— Её нужно достать… — шептали мои губы, когда разум уже отключался, не желая воспринимать эту боль. — Там же… Огонь. Она обожжётся…

— Соболь! СТОЯТЬ! — голос Кири пробился сквозь звон в ушах, как через вату. Он был далеким, нереальным.

Чьи-то сильные руки обхватили меня сзади, стали оттаскивать от жара. Я не сопротивлялся. Во мне не было сил даже на это. Я смотрел на костёр. На алмаз. На то, что было ею.

Горло болело. Я, наверное, кричал. Но звука не было. Только хрип, рвущийся из груди, — звук рвущихся внутренностей, звук ломающейся души.

— Да уволоките вы его отсюда, нахер! — рявкнул кто-то.

Голос Царя, холодный и жёсткий.

— Соболь, Соболь, твою мать! — железная хватка, из которой я снова вырываюсь, чувствуя боль в кулаке и слыша сдавленный мат за спиной.

Голос Киреева:

— Царь, сука, скрути его!

Руки держали крепче. Я попытался вырваться — одно резкое, бессмысленное движение. И в этой леденящей пустоте, прямо над ухом, щёлкнул звук. Чёткий, сухой, негромкий. Не похожий на грохот взрыва или треск автомата. Звук выстрела снайперской винтовки с большого расстояния.

Мозг, отключенный от чувств, но не от инстинктов, сработал быстрее мысли. Он зафиксировал: «Снайпер. Чужой. Цель — я».

Но тело уже не слушалось. Оно было парализовано горем и не желало подчиняться голосу такого же размытого разума.

И следующее, что я почувствовал, — не боль. Удар. Страшной, сокрушительной силы. Будто в спину врезался грузовик на полном ходу. Он выгнул меня дугой, оторвал от рук, державших меня, и швырнул вперёд, на колени, а затем — лицом в холодную, грязную землю.

Воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Звон в ушах сменился оглушительным гулом. Я лежал, не в силах пошевелиться, щекой прижатый к мёрзлой земле. Вкус крови и грязи на губах.

Где-то рядом резкий крик Киреева, его голос, всегда такой уверенный, дрогнул от ярости:

— СНАЙПЕР! УКРЫТИЕ! Царь, тащи его! Тащи, блядь!

Над головой засвистели пули — ответный огонь наших. Снайпер стрелял откуда-то с дальней окраины, из темноты за пределами света пожаров.

Сильные руки снова впились в меня — Царь. Он тащил меня за воротник куртки, волоком, как мешок, к разбитому кирпичному фундаменту сарая. Каждый камень, каждая кочка били по телу, но это была не та боль. Это было ничто по сравнению с той чёрной дырой, что разверзлась в груди.

Спина горела, но не так, как должна была гореть от пули. Скорее, от страшного ушиба. Снайпер выстрелил, но не убил. Попал... куда? Бронежилет. Он взял на себя удар. Спасительная пластиковая пластина, вшитая в куртку, которую я почти никогда не снимал. Она спасла жизнь. Оставила внутри только тупую, разлитую боль и рваное дыхание, вырывающееся из горящих огнём лёгких.

Меня швырнули за укрытие. Царь, не глядя на меня, уже встал на колено, ведя прицельный огонь в сторону вспышек выстрелов вдалеке. Его лицо было каменным.

А я лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку фундамента. В голове стучало, выбивая такт из двух фраз:

«Её нет».

«Меня не добили».

Первое — приговор. Второе — ошибка. Чья-то профессиональная, дурацкая ошибка. Снайпер стрелял по центру массы. Попал в бронежилет. Не рассчитал. Или... или не ставил задачу убить. Остановить. Вывести из игры.

Но я и так был выведен. Ещё до выстрела.

Какая разница? Тело цело. Дышит. Сердце бьётся. А внутри — выжженное поле. Мёртвая зона.

Я закрыл глаза, вжавшись в холодный грунт. Крики, стрельба, рёв огня — всё это плыло где-то далеко, за толстым слоем стекловаты, которой теперь была наполнена моя голова.

Они отстреливались. Брали снайпера. Заканчивали операцию.

А моя операция только что закончилась полным, тотальным провалом. И теперь предстояло самое трудное. Не умереть. Выжить. С этим. С пустотой. С тем, что этот алмаз на снегу будет сниться мне каждую ночь. И с пониманием, что тот выстрел в спину был не спасением.

Он был отсрочкой. Отсрочкой перед жизнью, в которой её больше никогда не будет.

Семь месяцев спустя.

Семь месяцев. Меня не было здесь семь месяцев. Да и похрен. ПОХРЕН! Хоть год. Хоть десять лет! Не могу. Не могу оставаться здесь. Даже дышать этим воздухом не могу. Транспортник ещё даже не приземлился, а я уже задыхался, и рана в груди ныла так, что хотелось выть.

— Успокойся, Соболь, — рявкнул я себе под нос. — Тебе-то и нужно неделю вытерпеть. Медкомиссия, обязательная раз в полгода после такого ранения, и новое задание. Ранение...

Оно выматывало меня так же, как и мысли о ней. Оно было моим напоминанием о той глупости, которую мы все совершили, в результате чего я её потерял. Потерял свою девочку.

Застонав, закрыл глаза и снова вернулся туда. На семь месяцев назад. От запаха гари запершило в носу, и к глазам подступили слёзы.

У кромки леса стоял внедорожник. Его разворотило так, что в груде искорёженного, полыхающего металла не осталось ничего от огромного «Порша».

— Соболь, сука, стоять! — руки Киреева, который удерживал меня на месте, подсечка, и я лечу мордой в грязь. Но взгляд, взгляд так и прикован к обгорающей маленькой кисти, лежащей у самой машины. Какая-то странная деталь, которая не даёт покоя… Что это? Да хер поймёшь. Но что-то не так.

Только вот разобраться в этом диссонансе я не успел, отключаясь, погружаясь в глухую несознанку.

Первый раз открыл глаза уже в госпитале. Проникающее в грудную клетку. Пуля прошла совсем рядом с сердцем, чуть не задев его. Как? Да хер знает? Как потом оказалось, прошла между пластинами. Практически невозможно, но случается.

Месяц госпиталя и реабилитации. За это время узнал, что мою девочку похоронили. Зимин перенёс инфаркт на фоне известия о смерти дочери, и его увезли в реанимацию прямо с кладбища. Хоронили Стэфку в закрытом гробу. Экспертизу никто не делал, так как необходимости никакой в этом не было. Слишком много свидетелей, что в машине была только она.

А я... А я, как только выписался, тут же заявился на медкомиссию и, даже не возвращаясь домой, уже вечером улетел на полгода. Я так и не ходил на кладбище. Сил не было. Не мог! Потому что... Да потому что я трус и успокаивал себя тем, что она просто от меня ушла. И где-то там сейчас счастлива. Счастлива. Как и наша дочь.