— У вас есть основания так полагать? — её голос стал предельно нейтральным, профессионально-бесстрастным, но в нём появилась стальная твёрдость. — Контакты с кровным родственником были?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Картинка с той старой фотографии — мама, отец Даниила, её большой живот — на мгновение встала перед глазами, такая яркая и такая страшная.

— Это... это может как-то повлиять? На ребёнка? — прошептала я.

Врач подалась вперёд, кладя локти на стол, её пальцы сложились в замок.

— Близкородственные связи — это всегда серьёзный риск. Значительно повышается вероятность генетических патологий, врождённых пороков развития, тяжёлых наследственных заболеваний. Статистика неутешительна.

Каждое её слово било по мне, как плеть, не оставляя на мне живого места. Это было хуже, чем я могла предположить. Не просто моральный грех, не просто личная трагедия. Это была прямая угроза тому крошечному существу с пульсирующей точкой вместо сердца.

— Но, — врач сделала паузу, глядя на меня прямо, — это именно риск. Вероятность. Сто процентов гарантии, что ребёнок родится больным, никто не даст. Так же, как и стопроцентной гарантии здоровья.

Она перевела взгляд на экран УЗИ, где всё так же мерцала та самая жизнь.

— На таком сроке, — продолжила она твёрдо, — вопрос уже не стоит о прерывании по желанию. Но при подтверждённых рисках... мы можем говорить о медицинских показаниях. Для этого нужны веские основания. Результаты экспертизы.

В моей голове всё смешалось. Страх за себя, страх за это нежеланное, но уже живое существо внутри. Ненависть к Даниилу, который толкнул меня в эту бездну. И самый главный вопрос: что теперь делать?

— Вам нужно хорошенько подумать, — голос врача вернул меня в реальность. — И, если ваши подозрения не беспочвенны, пройти специальное обследование. Консилиум. Это не быстрая процедура. Но сначала... вам нужно быть абсолютно уверенной в этом родстве.

Я снова кивнула, чувствуя, как мир сузился до размеров этого кабинета, до мерцающей точки на экране и до невыносимой тяжести выбора, который теперь висел надо мной. Выбора, последствия которого останутся со мной на всю оставшуюся жизнь. Чью жизнь — я уже даже не была уверена.

Я шла по улице совершенно опустошённая, потерянная. Всё, все мои планы, вся моя жизнь рухнула в одночасье. И я не знала, что мне дальше делать. Мне никто не мог помочь. Никто! А режиссёр этого кошмара…

— Ненавижу тебя, — шептала я сквозь слезы. — Ненавижу. Ты хотел отомстить? Ну что же, поздравляю тебя, товааарищ капитааан. Твой план блестяще сработал! Гордись собой, сволочь!

Но самое страшное это то, что ему всё-таки удалось меня сломать. Он не оставлял мне шанса. Мне нужно было выяснить всю правду. Сейчас! Пока не было поздно, пока я смогла ещё хоть что-то исправить. Хоть что-то…

Уже сидя на полу в квартире, я вертела в руках телефон, до последнего оттягивая время. Оглядываясь, рассматривая свой рухнувший мир через пелену слёз и боли. Пальцы набирали знакомые до дрожи цифры. Гулкие гудки и щелчок соединения.

— Зимин. Да, слушаю вас.

Я горько усмехнулась и, выдохнув, прошептала:

— Привет, пап.

Я сидела в такси и смотрела на махину отцовской резиденции. Белый мрамор, колонны, терраса, широкая лестница. Не дом, милый дом, а дворец. Мавзолей, олицетворяющий собой власть, роскошь и… пустоту.

— Девушка, — усталый голос таксиста. — Мы приехали.

Я вздохнула и бросила на него взгляд.

— Да, конечно. Простите меня, пожалуйста.

Подхватив свой баул и рюкзак, медленно вышла, хлопая дверью, поднимая вверх голову. Ну вот и всё. Мой бег закончился в той же самой точке, в которой он и начался полтора года назад. Только если тогда я вырвалась, как мне казалось, из клетки, то сейчас… Сейчас я вернулась в неё добровольно, сломанной игрушкой, окончательно потерявшей себя. Я вспоминала свой разговор с отцом. Он был меньше недели назад. Господи, как тяжело он мне дался. В тёмной квартире. Сидя жопой на холодном полу, я придумывала тысячи выходов. Без выхода, пока не взяла трубку и не набрала его номер, рассчитывая, что он, как всегда, не возьмёт. Но он взял.

— Зимин. Да, слушаю вас. — ровный, безжизненный голос. Я была больше чем уверена, что взял он трубку только потому, что точно знал, кто ему звонит.

Я сглотнула ком в горле.

— Привет, пап. — Это слово вырвалось само, обжигая губы. Я не называла его так с того дня, когда хлопнула дверью, уходя из дома.

Короткая пауза. Она затягивалась петлёй на моей шее, сбивая дыхание.

— Пап… я… — слова вязли на зубах, застревали в горле.

— Я не могу сейчас говорить. — перебил он, обрывая разговор.

И гудки. Пии-пии-пиииии. Холодные, металлические, пустые.

— Ну вот и поговорили. — всхлипнула я, откидывая телефон, медленно поднимаясь и подползая к кровати, падая на неё на спину.

— За окном уже сугробы, а у меня велосипед… — всхлипывая, пропела я, раскидывая руки и глядя в потолок, чувствуя, как по вискам катятся слёзы.

Как же всё глупо. Как глупо…

Звонок раздался неожиданно, выдернув меня из полудрёмы. Я так и уснула в слезах.

— Что ты хочешь? — сухо, резко.

Как всегда. А я что? ждала слёз и раскаяния, слов о том, что он меня любит? Идионина!

— Я… — голос предательски дрогнул. — Я хочу вернуться. Домой.

Молчание. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Потом — взрыв.

— Хочешь вернуться? — его голос прозвучал как удар хлыста. — А что так? Что же такого случилось в твоей такой распрекрасной жизни, которую ты выбрала сама, что тебе опять понадобился я? Или она не такая уж и прекрасная. Без моих денег? Что же так? Я в своё время тебе предлагал всё — достойную жизнь, карьеру, какую захочешь, брак. — ты плюнула мне в лицо! Сбежала, опозорив меня перед партнёром. А когда я пытался хоть что-то исправить… Что? Что ты сделала? Молчишь, дрянь! Ты заявила в полицию! И теперь, когда тебе некуда податься, ты вспомнила, где твой дом?

Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.

— Я… понимаю, — прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я вела себя как неблагодарная дрянь.

— Нет, дорогая, ты не понимаешь! — оборвал он. — Ты ничего не понимаешь! Ты — позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.

В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

— Папа, пожалуйста… — это был уже не голос, а жалкий стон. — Мне некуда больше идти.

На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. — Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!

Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.

Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, — был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.

А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.