Он сидел молча, и я чувствовала, что в этой ледяной тишине его взгляд раздавливает меня. Я задыхалась, меня трясло. Дыхание тяжелыми рваными рывками разрывало грудную клетку.

— Я не знаю… — выдавила я, нарушая эту удушающую неподвижность.

— Не знаешь. — Хриплый голос разрезал пространство тупым ножом. — Никто не знает. И никто не должен узнать. Это моё и её. Её дневник, единственное, что мне от неё осталось.

Если можно было услышать тоску, то именно сейчас я её услышала. Именно сейчас. Но она исчезла моментально, стоило ему только встать.

— Хорошо, — он медленно подошёл ко мне, и его дыхание, густое от алкоголя, обожгло моё лицо. — Ты его получишь. В день твоей свадьбы. После того, как произнесешь «да» в ЗАГСе. После того, как подпишешь все бумаги.

В его глазах не было ничего. Пустота. Чёрная, скулящая, затягивающая меня. А потом появился он. Внезапно. Холодный, безжалостный делец, заключающий сделку.

— Но это ещё не всё, — его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Есть ещё одно маленькое условие.

Он остановил взгляд на моём животе. Он ещё ничего не сказал, но я уже вся сжалась в комок, чувствуя расползающийся ледяной ком.

— После свадьбы, — он произнёс слова чётко, разделяя их, словно вбивая гвозди, — ты немедленно напишешь заявление об отказе от родительских прав. И как только родишь… Ты забудешь об этом раз и навсегда.

Время остановилось. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Он не просто требовал моё будущее. Он требовал жизнь моего ребёнка. Того самого ребёнка, чьё сердце уже билось внутри меня.

— Нет... — это был даже не шёпот, а хриплый выдох.

— Либо ты выходишь за Сидорчука и отказываешься от ребёнка, либо ты никогда в жизни не прочтёшь ни строчки из того, что написала твоя мать, — его голос был стальным. — И не пытайся меня шантажировать. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь адом, в сравнении с которым брак с Сидорчуком покажется курортом. Этот ребёнок никогда не узнает, кто его родители. Никогда.

Я смотрела на него, и всё внутри меня медленно умирало. Это был не ультиматум. Это был приговор. Он предлагал мне обменять прошлое моей матери на будущее моего собственного ребёнка. И он ждал, что я… Что? Откажусь? Он ждал этот ход, и я была уверена, что следующий его ход будет ещё чудовищнее. Но я — его дочь, и я тоже могу быть холодной стервой. Зимой! Грёбаной Зимой.

— Она... — я сглотнула ком в горле, пытаясь найти хоть какую-то щель в его броне. — Она бы тебя возненавидела за это.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно.

— Твоя мать, — прошипел он, — уже давно ничего не чувствует. А я... Я научился жить с этой ненавистью. С её и теперь с твоей. Решай.

Он повернулся и подошёл к окну. А я смотрела ему в спину, не понимая ровным счётом ничего. Да что там может быть такого, что всё пошло кувырком. Что наши натянутые с отцом отношения переросли в открытые боевые действия. И сейчас они достигли своего апогея. Мы уничтожали всё, что между нами было. Сжигали мосты, с наслаждением глядя на то, как обугленные брёвна летят в пропасть. А причина? А причина сейчас находилась так далеко. Что даже моя ненависть не могла до него дотянуться. Зачем я вообще тебя встретила? Зачем? Почему я сейчас ищу ответы на заданные тобой вопросы? Ответы, цена которых оказалась так немыслимо высока.

Наши мосты тлели, но жар от этого костра был ледяным. Я стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться, пытаясь удержать осколки своей разбивающейся реальности. Выбор между прошлым и будущим. Между правдой о мёртвой матери и жизнью нерождённого ребёнка. Какой бы я ни сделала выбор, часть меня умрёт навсегда. И он знал это. Он наслаждался этим. В этом и была его настоящая месть. Но я-то в чём виновата? Н-да, Стэфка, ничего нового. Все вокруг виноваты, кроме тебя. А ведь именно ты сунула палку в этот муравейник, чтобы потом обсосать её со всех сторон. Просто муравьиной жопки тебе явно не хватило. Вот теперь и жри. Набивай оскомину от застарелого яда.

В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину, на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка оценили в старые, пожелтевшие страницы.

Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный, расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.

— Хорошо, — мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Я согласна.

Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От удовлетворения. Он победил.

— Умная девочка, — бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного торжества, что мне снова стало физически плохо.

Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.

Согласна.

Я сейчас продала своего ребёнка. Продала за возможность заглянуть в душу мёртвой женщины и, возможно, найти там оправдание для монстра, которого называла отцом.

Но вместе с отчаянием, медленно, как яд, по венам растекалась новая, чёрная энергия. Ярость. Не истеричная, не слепая. Холодная, острая, как бритва. Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил на колени.

Ошибка.

Он всего лишь показал мне цену. Цену правды. Цену жизни. И теперь, зная её, я могла играть. Не как жертва, а как равный игрок на этой сцене, где жизнь разыгрывала свой фарс, а я была его главной героиней. ГГ, мать её.

Я подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёз не было. Была только сухая, обжигающая ненависть и ледяная решимость.

Он получит свою свадьбу. Он получит мою подпись на тех бумагах, которые захочет. Но ребёнок... Мой ребёнок... Он никогда не узнает о нём. Я спрячу его. Украду, как вор, вырву из его цепких лап, даже если для этого мне придётся сжечь дотла весь этот проклятый дом вместе со всеми его тайнами.

Он хочет войну? Хорошо. Но теперь я знала правила. И первое правило — не оставаться в долгу. Он потребовал у меня жизнь. Я отниму у него всё. Его империю. Его репутацию. Его драгоценное прошлое. Я буду копаться в нём, как маргинал в мусорном баке, до самого дна, пока не найду тот самый единственный кирпич, на котором всё держится, и не вышвырну из темных лабиринтов его души последнего скелета, которого он так прячет.

Медленно поднявшись с пола, я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня не сломленная девчонка. Смотрела женщина с глазами цвета стоячего болота и с сердцем, превратившимся в лёд. Он разбудил во мне Зиму. И теперь ему предстояло иметь дело с ней. Каждая его ошибка отныне будет фатальна. А я не собиралась ошибаться.

Подготовка к свадьбе. Для кого-то это праздник, полный счастливых слёз, будущих надежд и радости. А для меня — это бесконечный фарс, который всё никак не заканчивался. Я уже валилась с ног. Весь день на ногах, благо хоть токсикоз наконец закончился. Почти… Я вздохнула и снова склонилась над унитазом. В очередной раз думая о паскудстве жизни. Почему у всех нормальных баб он к двенадцати неделям заканчивается, а у меня только разгоняется?

Через полчаса примерка, а я ни петь, ни рисовать.

— Да чтоб тебя, товааарищ капитааан! — Костерила я единственного человека, который был виноват во всём этом кошмаре.

— Стефания Альбертовна, к вам Татьяна Люблинская.

Сердце ёкнуло, забилось чаще. Я резко вскинула голову, тут же почувствовав, как земля уплывает из-под ног, и икнула. Татка! Господи, как давно я её не видела! Мы даже не созванивались в последнее время, каждая была поглощена своим личным адом. И вот сейчас она приехала. А я… А я даже не знала, что ей сказать. Как объяснить этот абсурд, в который превратилась моя жизнь? Как рассказать о своей беременности и о тех мыслях, страхах, что не дают мне даже на минуту забыть о том, какая я непроходимая дура. Как мне скрыть эту пустоту в глазах, прочно поселившуюся в них и смотрящую на меня из зеркального отражения.