Я прошёл по коридору, уже понимая, что никого нет, но продолжая верить в злоебучее чудо. Армейские ботинки глухо стучали по паркету. Гостиная. Пыль на мебели. Ни одной лишней вещи. Спальня. Голая кровать. Матрас с кинутым комом одеялом и разбросанные подушки. Как же это всё не так. Не похоже на неё.

Я каждое утро смеялся над тем, как она с болезненной армейской точностью заправляла кровать, как я снова стягивал всё, кидая её на спину, срывая с неё одежду, и любил. Любил её до исступления. А она ругалась, совсем не по-женски, и, вздрагивая, морщась от моей несдержанности, снова её заправляла, и вот сейчас всё это говорило о том, что Кукла была в ярости или… раздавлена, уничтожена морально так, что считай мертва.

Я сел на край, пружины жалобно скрипнули. Взял в руки подушку. Прижал к лицу, вдохнул полной грудью. И почти ничего. Лёгкий, едва уловимый шлейф. Её шампунь. Что-то цветочное, что сводило меня с ума. Теперь — всего лишь призрак, воспоминание, которое вот-вот растворится и исчезнет окончательно.

Какого хера ты куда делась?

Я швырнул подушку в угол и поднялся. Кухня. Механические движения: зёрна в кофемашину, вода, щелчок кнопки. Агрегат зашипел, нарушая тишину, но не заполняя внутреннюю пустоту.

Распахнул окно. Морозный воздух ворвался в комнату. Прикурил. Затяжка обожгла лёгкие, не притупляя острую, режущую боль за грудиной. Ту самую, что появилась, когда я, уже наверное в сотый раз, услышал «абонент недоступен».

Мысли, как разъярённый рой ос, жужжали в башке, взрывая скворечник, выстраиваясь в чёткие версии того, что произошло.

Версия первая, самая очевидная: испугалась. Убежала от сложностей, от меня, от этой гребаной неопределённости. Решила, что игра не стоит свеч, и слиняла. Но нет... Не в её характере бежать, поджав хвост. Она скорее бы вцепилась мне в горло.

Версия вторая: нашла кого-то. Молодого, красивого, простого и понятного. Того, кем она сможет вертеть, как только захочет. Сердце сжалось в комок при этой мысли. Ревность, острая и ядовитая, ударила в кровь.

Версия третья, самая чёрная: её нашли. Он. Зимин. Узнал о нас. И забрал её у меня. Но он обо мне не знает. Значит, только первая часть. Он тупо её нашёл. После того, как мы угнали байк.

Запах свежесваренного кофе ударил по мозгам. Я налил его в кружку, не глядя. Горячая жидкость обожгла язык, но я не почувствовал боли. Только ледяной ужас, медленно подползающий к горлу.

Облокотившись на подоконник, смотрел на падающий снег. Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Достаточно, чтобы всё изменить. Достаточно, чтобы всё потерять.

Она не просто ушла. Она исчезла. Словно её и не было никогда. Только ключи в почтовом ящике, как последнее «прощай».

Но нет, сука. Так не бывает. Ты не могла просто взять и испариться. Я выверну этот город наизнанку, но найду тебя. И когда найду... мы во всём разберёмся.

И искать тебя я начну прямо сейчас. Только… Усмехнувшись, я двинулся в кабинет. Рутина. Всё как всегда, до автоматизма. Спрятать одну жизнь и маской натянуть вторую. Оружие в сейф, убрать паспорт и военный билет.

Тёмный гулкий коридор. Кабинет. Дверь была приоткрыта. Странно. Я всегда запирал её. Всегда.

Ладно, с этим потом. Разряженный «Глок» лёг в ящик с глухим стуком. Документы — в соседний отсек. Чёткость, которая обычно успокаивала. Только вот сейчас она не работала.

Потом потянулся за запасным телефоном, новенький айфон, старая, «мирная» симка. Включил. Ждал загрузки, глядя в окно на беснующуюся метель. Может, хоть кто-то из старых контактов пытался выйти на меня, пока меня носило хер знает где. Может, она звонила, когда меня уже тут не было. Взгляд скользнул по столу.

И тут же всё внутри натянулось, как струна. Ящики письменного стола были выдвинуты, содержимое перевёрнуто с ног на голову. Бумаги, папки — всё было сброшено на пол в беспорядке. Она была здесь. Была и что-то искала. Вот только что?

И тогда я увидел. На столе, посреди этого хаоса, лежала фотография. Старая, пожелтевшая. Я подошёл ближе, и воздух застрял в лёгких.

Трое. Молодые, улыбающиеся. Мой отец: Володя Соболев. Рядом с ним — Альберт Зимин. А между ними... Галя. Галина. Мать Стэф.

И поверх этого снимка лежал другой, перевёрнутый. Я медленно, почти не дыша, перевернул его.

На обороте, размашистым, яростным почерком, было начертано:

«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».

Слова жгли бумагу. В них была не просто злость. В них была боль. Предательство. Та самая, что я носил в себе все эти годы.

И в этот миг всё сложилось. Щелчок. Оглушающий, как раскат грома.

Версия номер четыре. Единственно верная. Она всё узнала. Неважно, как. Важен сам факт.

Она не просто сбежала, узнав, кто я, узнав про наших отцов. Про ту старую историю, что висела между нами невидимой, отравляющей стеной. Она пришла сюда, в мой кабинет, искала подтверждение. И нашла его. В этой фотографии. В этих лицах. Она узнала, что я ненавидел её отца. Вряд ли знала, почему, но знала, что это так. Нетрудно понять, что она почувствовала.

Глухая, животная ярость поднялась из самого нутра внезапно. Она сдавила горло, перекрыв кислород, сжала его до боли, затуманила зрение. Стэфка не просто ушла. Она ушла, презирая меня. Считая меня таким же подлецом, как и своего отца. Ушла и вычеркнула меня из своей жизни.

— СУКА! — рёв вырвался из меня, эхом раскатившись по пустой квартире.

Рука сама дёрнулась, швырнув кружку с недопитым кофе в стену. Фарфор разлетелся с оглушительным треском, брызги тёмной жидкости окрасили обои. Осколки разлетелись по всей комнате.

Развернувшись, вылетел из кабинета, с такой силой хлопнув дверью, что волна удара прошла по всей квартире. Я стоял в коридоре, тяжело дыша, сердце колотилось о рёбра гулкими тупыми ударами.

Ушла. Ушла и объявила войну. Войну мне. Не давая ни единого шанса объяснить, что прошлое не имеет значения. Что мне всё равно. Что я… А что я? Люблю её? Да, люблю. Люблю так, что дурно делается. Что дышать не могу, если в этом воздухе нет её запаха. Что найти её для меня стало равносильно самой возможности жить. Но сейчас я даже не знал, где её искать. От неё можно было ожидать всего! И это самое херовое! Мало того, что я знал, что, скорее всего, она и видеть меня не желает. Так как… Пиздец, в общем. Полный и беспросветный.

Первым делом в паркинг. Я спускался туда, даже не понимая, на кой хер. Но ведь на кой-то же спускался. Что-то гнало меня туда. А что? А вот это… Её «Инди» так и стоял на своём месте, там, куда она его и поставила пять месяцев назад. Под тонким слоем пыли, но на своём месте. Почему? Почему она его не забрала? Потому что там, куда она уехала, не было места для стоянки, а это значит… Банально? Возможно. Для неё. Она бы не бросила своего стального коня. Значит, причина была другой. Серьёзнее. Она сбежала так стремительно, что даже за машиной не вернулась. Или... не смогла. Или... что логичнее всего, уже закусила удила и помчалась сломя голову по бездорожью, наплевав на всё.

Сев за руль своего «Тахо», задумался, закрыв глаза, откинувшись в кресле. План был такой: сначала её квартира, потом… Факирыч уже должен быть дома по-любому. И если он зависает у себя, может, видел её? Или Рокс…

— Да что за пиздец! — застонал я, шарахая руками по рулю и проворачивая ключ зажигания, вслушиваясь в чихание мотора. — Давай-давай, родной… У нас сегодня дел до хеееера…

Мотор утробно зарычал, и я выдохнул, выкручивая руль, врубая заднюю, выруливая из подземки на заснеженные улицы. Дворники работали, как ненормальные, снегопад усиливался, а это херово. Город мог встать в любую минуту. Сейчас моя цель — её квартира. Та самая, где мы провели неделю. Неделю, которая вывернула меня наизнанку, которая была самым лучшим, что со мной случилось.

Город проплывал за стеклом, но я его не видел. Перед глазами стояла она. Её смех, когда я впервые принёс ей утренний кофе в постель. Её ярость, когда… Твою мать, продинамил её и не трахнул. Это кому рассказать? И тут же перед глазами снова она, но уже в моей кровати. Её тихий, прерывистый стон, когда я входил в неё в предрассветной тишине, и она, полусонная, прижималась ко мне, словно ища защиты.