В груди всё снова заныло, чёртово сердце шарахало о грудь, как ненормальное, пытаясь вырваться из груди. Я начала задыхаться. Нет, не смогу. Уже развернувшись, услышала, как за моей спиной хлопнула дверь в подсобку.

— Стэф? — Из подсобки вышла Рокс, вытирая руки о полотенце, переброшенное через плечо. Увидев меня, она коротко улыбнулась и помахала рукой, жестом приглашая к стойке. — Какими судьбами? Как Соболь? Свинтил?

В груди мгновенно всё стянуло в болючий узел. Пожав плечами, развернулась и подошла к стойке, чувствуя себя натянутой струной, оголённым нервом. Я не хотела встречаться с ней глазами, не хотела отвечать на вопросы о нём. Я сейчас даже не совсем понимала, зачем припёрлась сюда. За каким таким хреном? Что же за мазохизм-то такой? Опустив голову, чтобы скрыть дрожь в руках, взяла со стойки пустой штоф, бесцельно вертя его в пальцах.

— Ну что, как ты? — Голос Рокс был низким, хрипловатым от сигарет, но сейчас в нём звучало нечто, отдалённо напоминающее участие.

— Всё нормально, — выдавила я, глядя на свои пальцы, сжимающие стекло. — Всё просто заебитлз.

Рокс коротко хмыкнула.

— Я вижу. Ну что? Расскажешь?

Я покачала головой, всё так же не поднимая глаз.

— Не сейчас. Сейчас… сейчас хочется ни о чём не думать.

— Ну, это тебе я обеспечу, Белоснежка.

Я дёрнулась, как от удара током. Рокс тут же хлопнула меня по руке своим мощным, тяжёлым шлепком. Не больно, но твёрдо.

— Привыкай. Ты теперь для всех тут Белоснежка.

Я подняла на неё глаза. В её взгляде не было насмешки. Прозвище, которое мне дал Дан, прилипло ко мне намертво. Я — та самая, что пришла из другого мира. Чужая для них, непонятная. Белоснежка в их тёмном лесу. И этот ярлык, этот щит, вдруг показался мне не таким уж и плохим. Потому что за ним можно было спрятаться. Хотя бы на время.

Весь день, вечер в угаре, бешеный ритм для отключки мозгов. Работа стала спасительным наркозом. Я носилась, как подстреленная белка: налить, подать, убрать, улыбнуться. И снова по кругу. Я погрузилась в этот шум, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Я была просто «Белоснежкой». Без истории, без боли, без прошлого.

Пока уже всё не стало двоиться в глазах от постоянного шума, от плотно висящего сигаретного дыма.

Нужно было передохнуть. Я заскочила в крошечный туалет, прислонилась лбом к прохладной перегородке и закрыла глаза. Всего на минуту.

И тут до меня донеслись голоса. Две девчонки, видимо, новые, умывались у раковины.

—...именно та странная, которая ни с кем не разговаривает, из другой смены, в джоггерах, с татухой. Прикинь, я со столика вытирала, а они… Ну, в общем, Тополь только что у Коваля спросил, можно ли к ней подкатить.

— Ну и? Что Коваль? Это же тот, огромный, со шрамом на щеке. Я вообще склеить его хотела. Отпадный мужик, не то, что мои хлюпики — из бицепсов только хероподниматель в наличии. И что? Да не молчи ты!

— Так ты трещишь, как сорока!

— Всё, молчу. Ну давай же! — взвыла та.

— Ну так Коваль ему и говорит: «Ты слюни-то подотри! Это Соболя тёлка. Точнее, была, пока он не свинтил. Это на неё он тогда с Якутом забился, что завалит её. И она ему даст. На всё про всё — неделя».

— Оху..! Серьёзно? На спор? — Резкий, холодный смех. — Я валяюсь! Вот ведь повезло! Такой мужик отымел. Да я бы под него сама легла! Ещё и бабла ему отвалила.

— Реально. Говорит, Соболь своё получил и свалил. Но типа, если тёлка его, то связываться — себе дороже. Сказал: «Яйца отрежет и на шею повесит». Так что все теперь от неё шарахаются.

Если бы у меня ещё была душа, наверно, именно сейчас она бы окончательно сдохла. Всего лишь слова, но именно они, как контрольные выстрелы в упор, расстреляли всё то последнее, что ещё оставалось живого. Меня словно оглушило. И в голове слова. Каждое отдельно. Само по себе. Пулей.

На спор. Завалил. Отымел. Свалил.

Не месть. Ни в одном месте не месть. Всё гораздо проще. Банальный, грязный спор. «Неделю на то, чтобы меня уломать». Он выиграл, получил своё и... ушёл. Господи, я представляю, как он смеялся надо мной. А я-то…

— Твою мааать, — обхватив голову руками, тихо застонала, — какая же я дура!

А предупреждение «не связываться» было не из-за ревности, а из-за страха перед возможными последствиями. А может… Может, он рассчитывал приехать и ещё покувыркаться. Да его вообще ничего не заботило: сестра я ему или нет, больно мне или нет, и вообще… Разве же можно вот так? Я же живая! Живая!

Всё внутри оборвалось. Я вывалилась из кабинки и поплелась, не чувствуя под собой ног, постоянно вздрагивая, замерзая изнутри. Нужно просто уйти. Уйти куда-нибудь, где меня никто не увидит. Ничего перед собой не видя, сдерживая из последних сил слёзы, я вошла в подсобку. Дверь захлопнулась, отсекая шум зала. Я сползла по стене на пол, поджав колени. Рыдания подступили мгновенно — беззвучные, давящие. Это было чувство полнейшей, окончательной, изначальной боли. Использованности, гадливости. Меня не просто использовали, как вещь, наигравшись. Меня выбросили, повесив табличку «Не трогать, опасно».

Дверь скрипнула. В подсобку вошла Рокс. Она молча постояла секунду, глядя на моё содрогающееся от рыданий тело.

— Слышала? — выдавила я, не поднимая головы. — Ты… Ты тоже была в курсе, да?

— Догадалась, — коротко бросила она. В её тоне не было ни жалости, ни удивления.

— Он... на спор... — Я снова задохнулась. — Все знают. Все...

— Жизнь — дерьмо, — грубо, но беззлобно констатировала Рокс, тяжело опускаясь на ящик с бутылками напротив. — Никто не говорил, что ты всегда будешь в шоколаде. Особенно здесь.

Я подняла на неё заплаканное лицо.

— Ты... ты знала? О споре? Как давно?

— С самого начала. Я предупреждала тебя, но…

Рокс задумалась на секунду, её лицо оставалось непроницаемым. Потом она медленно пожала плечами.

— Почему ты мне не сказала? — Всхлипнула я, смахивая с лица прилипшие мокрые от слез и пота пряди.

— А что бы это изменило?

Я уставилась на неё, не понимая.

— Ну серьёзно, — хрипло продолжила она, закуривая. — Если б я тебе тогда, в первый день, сказала: «Белоснежка, мужик, который на тебя глаз положил, поспорил, что в постель тебя уложит и отымеет» — ты бы мне поверила? Или нашла бы сто причин, какая я дура, и всё не так?

От её слов стало горько и стыдно. Она была права. Я бы не поверила. Я бы обозвала её завистливой сукой и побежала бы навстречу своему «счастью» ещё быстрее.

— И вообще... — Рокс выпустила струйку дыма. — Думала, Соболь откажется. Идиотская затея. И Факир... Факир что-то говорил им тогда, ругался. Но его сейчас не спросишь. Он ещё вчера вечером свалил.

Последняя фраза повисла в воздухе. Факир тоже ушёл. Всё, что осталось от того мира, — это я, разбитая и униженная, и грязные слухи, гуляющие по залу.

Я смотрела на Рокс, на её уставшее, осунувшееся лицо. И вдруг поняла. Она не жалела меня. Она говорила мне правду. Жёстокую, неудобную, но единственно нужную, разбившись о которую, я смогу хотя бы попытаться собрать себя снова и выстоять.

— Теперь... что? — снова спросила я, но теперь в голосе было меньше дрожи.

— А теперь, — Рокс встала и протянула мне руку. — Ты поднимаешь свою королевскую задницу с пола. Умываешься. И выходишь туда. Не для них. Для себя. Потому что если ты сломаешься, они победят. А я терпеть не могу, когда побеждает не тот, кто надо.

Я медленно, преодолевая онемение во всём теле, протянула руку и взялась за её грубые, сильные пальцы. Она была права. Сломаться — значит позволить им считать, что они выиграли. А я... Я больше не хотела быть чьим-то выигрышем. Никогда. Даже если для этого придётся стать той, кто окончательно вырвет себе сердце, а душу, эту ноющую, скулящую предательницу, запрёт так далеко, чтобы даже не слышать и не чувствовать.

Два месяца.

Время. Оно должно служить анестезией, залечивая раны души. Но со мной этот трюк не работал никогда. Я плавала в своём бескрайнем океане боли и не могла найти дорогу к берегу. Хреновый я моряк. Пустота и гулкое эхо ошибок, шрамов, которые ныли, зудели и стреляли флешбэками. И ничего от этого не спасало. Новая квартира, пахнущая свежим ремонтом и чужими жизнями. Новый номер телефона, в записной книжке — три контакта и отдельной строкой — академия. Новая жизнь, выстроенная по принципу строгого карантина: работа — дом — бег по утрам. Никаких лишних связей. Никаких намёков на прошлое. Я почти добилась своего. Почти.