Слёзы текли по моим щекам и мгновенно высыхали на ветру. Я кричал. Но крик тонул в рёве «Инди». Я кричал её имя, проклинал небо, себя, весь этот проклятый мир.

Он нёс меня. Её мотоцикл. Он был последней ниточкой, связывающей с ней. И он же был самым болезненным напоминанием. Каждая глухая вибрация, каждый поворот руля — её руки. Каждый рык мотора — её голос.

Я мчался в ночь, не зная куда. Просто вперёд. Потому что остановиться — означало снова почувствовать ту боль, что выедает душу. Остановиться — означало признать, что я вернулся. И что её нет.

А «Инди» нёсся, пожирая километры, будто пытаясь на скорости выжечь из нас обоих всю память, всю боль, всю любовь. И всё, что оставалось — это ветер, рёв и эта бесконечная, безнадёжная дорога в никуда.

Город летел мимо. Мёртвой картинкой. Город живых огней. Но сейчас для меня он был тенью. Знакомый поворот, знакомая улица, въезд в подземную парковку.

Последнее место. Где стоял мой байк, «внедор» и красный спорткар, а сейчас на вечный прикол встенет её «Инди».

Я заглушил мотор и замер. Рёв сменился оглушительной, давящей тишиной. Звук оборвался, а вместе с ним закончился и побег. Осталось только одно — подъём.

Каждая ступенька на лестничном пролёте была моей личной Голгофой. Здесь, на третьей, она сидела, задрав коленки к подбородку, и плакала, когда я впервые принёс её сюда, испуганную и злую. Здесь, на площадке между этажами, мы целовались, спотыкаясь о порог моей квартиры, срывая друг с друга одежду в лихорадочной, голодной спешке. Её смех, отрывистый и немного хриплый, звенел в ушах, сталкиваясь с тишиной настоящего. Он звучал так реально, что я на секунду зажмурился, прижавшись лбом к холодной штукатурке стены.

Сердце не просто болело. Оно разрывалось, разбивалось о рёбра изнутри, и каждый удар отдавался во всём теле тяжёлой, липкой волной. Боль была настолько сильной, что я едва дышал, хватая ртом липкий от влаги воздух подъезда.

Дверь. Знакомая, тёмно-зелёная. Ключ дрожал, не желая даже попадать в замок, не слушаясь пальцев. Щелчок. Громкий, как выстрел в тишине.

Я вошёл. И запах ударил в нос, сбив с ног сильнее любого удара. Не пыль, не затхлость. Её запах. Духи, которые она обожала — лёгкие, с горьковатой ноткой. Её шампунь — аромат зелёного яблока и корицы. Смесь её кожи, пота, той самой «её» сущности, что впиталась в эти стены, в мебель, в сам воздух. Он был повсюду. Он сводил с ума. Я буквально стёк по стене на холодный пол, зажмурившись, пытаясь не выть, не разбить голову о косяк.

Тишина в квартире была живой. Она гудела, как напряжённая струна. В ней стояли наши голоса, наши ссоры, наш смех. Сколько я сидел вот так? Да хер знает. Пока не встал, качаясь, как пьяный. Я шёл по гулкому коридору, и пол под ногами скрипел теми же самыми половицами. Здесь она проносилась босиком на кухню за водой. Тут останавливалась, чтобы поправить криво висящую картину.

Спальня. Дверь была прикрыта. Тусклой жёлтой полосой свет из-под неё. Моя рука легла на холодную, блестящую тусклым отблеском дверную ручку. Вся жизнь, вся боль, все последние семь месяцев кошмара сжались в этом мгновении. За этой дверью — наше прошлое. Наше счастье. Наш конец. Пустота, которая ждала меня все эти месяцы. И я боялся её, как ребёнок боится темноты. Боялся той тишины, того запаха на подушке, того места на кровати, которое теперь навсегда будет холодным.

Я толкнул дверь. Она беззвучно открылась. Всего шаг. Шаг через порог в спальню. И сердце колотится уже в горле, и ног я уже не чувствую, и... На автомате пальцы сжимают ствол. Первый шаг в гулкую тишину. Шаг в прошлое. Тихо и медленно. Бесконечно медленно...

И я замер.

Семь месяцев назад

Я молчала, вслушиваясь в его голос, он что-то спрашивал, я что-то отвечала, даже не замечая того, как по щекам катятся слёзы.

— Детка… Ты только не отключайся, нам нужно тебя вычислить.

А я, закрыв глаза, вела обратный отсчёт, уже видя, как мигает батарея. А потом чужой голос. Жёсткий, резкий. Снова вопросы и мои ответы кратко и по существу.

— Дай сюда! — снова голос Дана, и я зажимаю рот рукой, пытаясь удержать рвущиеся рыдания. — Стэф!

— Дан… — Господи, тяжело-то как, тем более, что мозгами я понимаю, они не успеют, что… Это, скорее всего, последний наш разговор, и нужно успеть сказать всё. Тихое пиликанье, ещё два, и наступит тишина. — Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… — Я застыла, почувствовав, как ребёнок толкнул меня изнутри. Сильно, настойчиво. Так, что я вздрогнула и застонала, выгибаясь в пояснице. — Он шевелится.

За дверями раздались приглушённые голоса, они возвращались. И возвращались, скорее всего, только за одним. — Дан… — голос сорвался и ушёл в хрип. — Они уже идут… Дан…

— Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди на своей попке ровно. Стэф?

Но его голос уже через помехи, затихая.

Слёзы катились по щекам, я слышала, как открывается дверь, и подняла глаза, оглядывая Сидорчука-старшего, который стоял в двери. Его лицо побелело от ярости, зубы были сжаты, под кожей ходили желваки. Кадык нервно дёрнулся, сжав ладони в кулаки, он рванул в мою сторону, вытягивая руку.

— Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я… — прошептала я, но, кажется, уже в пустоту.

— Сука! — хриплый рык и движение ко мне.

Его рука. Она так медленно отводится в сторону, а потом так же медленно приближается к моему лицу. Взрыв слепящей боли и ожог расплавленным свинцом в пол-лица, снова удар. Губа лопается, щека полосуется изнутри о зубы, и рот наполняется кровью, я сплёвываю её, глядя в это лицо, нависающее надо мной, с ненавистью. Нет, страха нет. Уже ничего нет, потому что терять больше нечего.

— Маленькая тварь! Я отправлю тебя Зимину по кускам! Нужно было так и сделать с самого начала, но этому идиоту заходелось романтики! План был идеален. Втереться твоему отцу в доверие, а потом забрать тебя и начать открытый шантаж: жизнь его дочери в обмен на дневники его жены. Потом тебя бы всё равно убили, — он пожал плечами, ты слишком много знаешь, да и вообще… Следы нужно заметать, а твой отец после этого сам бы застрелился. — Он сгрёб на груди мою сорочку и подтянул меня к своему лицу. — Уж слишком он тебя любил, хотя так усиленно делал вид, что ненавидит. Ты с Галкой — одно лицо. А её он боготворил. Даже зная о том, что она самый лучший двойной агент современности. Но всё мои раззвездатые планы полетели в пизду из-за этого, — он сплюнул мне за спину, я еле успела отвернуться. — Всё всегда нужно контролировать самому, а уж делать тем более! Ну ничего, сейчас самое время вернуться к плану и покончить с тобой, как и планировалось, а последним он получит твоего щенка, которого я лично из тебя вырежу, дрянь!

Снова удар, голова, как мяч, отлетает в сторону и со всей силы ударяется в стену. Боль новой вспышкой разрывает голову, в глазах фейерверки белых искр, я ничего не слышу, кроме внутреннего гула, и уже ничего не чувствую. Ни боли в вывернутой руке, ни мучительной пульсации в, судя по всему, сломанных пальцах.

Вырвав телефон, мужчина отшвырнул его в угол. Он, пролетев через всю комнату, со всей силы ударился об стену, разлетаясь обломками по бетонному полу.

— Даже не надейся, сучка. — прошипел он, наклоняясь, обхватывая пальцами меня за подбородок. — Зря старалась! Ты всё равно тут сдохнешь, если не скажешь, где дневник твоей сучки-матери! И тогда… — он усмехнулся, — может быть, тогда я дам умереть тебе быстро, а не отдам Арсу. Поверь… Тогда ты будешь молить о смерти… Он любит таких цыпочек, любит очень сильно. Жаль, что они не любят то, что он с ними делает.

— Да пошёл ты, — собрав во рту слюну и кровь, я шумно втянула носом воздух и плюнула в это лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. — Иди ты знаешь куда, Капитан Блеквуд? На хер! Это я тебе чисто по-русски советую, — прошипела я с чувством глубокого удовольствия наблюдая, как слюна, смешанная с кровью, медленно стекает по его щекам и тягучими каплями капает с подбородка.