— Всё это гормоны… — шипела я, с удивлением глядя на грёбаные лабутены, понимая, что в его носках в них просто не влезу. — Гормоны, будь они неладны, — бурчала, ползая на четвереньках в прихожке, вытягивая с полок его военные говонодавы, понимая, что они на мне, как клоунские ботинки, да какие ботинки? Лыжи — они и есть лыжи, и как их не завязывай, мой тридцать пятый из его сорок пятого вылетал со свистом.

— Да что ж ты такой большой, гадский капитааан? — Ныла я, сидя на полу расставив ноги, перебирая пальцами.

Было обидно так, что хотелось плакать, но я с упрямством ослицы натянула их на себя, стянув шнурки и липучки до возможного, и даже попыталась сделать пару шагов, чуть не запахав носом. Сначала я запуталась в своих же собственных ногах, а потом… Боты отдельно — дура-дурацкая отдельно.

И что? Да ни хера и лука мешок! Смахивая со щёк слёзы, я стояла на кухне у окна, держа кружку с какао обеими руками, и отпивала сладкий до невозможности горячий шоколад, вглядываясь в ночь, считая падающие снежинки, высматривая его внедорожник, понимая, что боюсь за него. Боюсь так, как никогда ни за кого не боялась.

— Всё будет хорошо, маленькая, — шептала я, поглаживая пальцами живот, — всё будет хорошо, и наш папа скоро вернётся. Очень скоро.

Пока не раздался телефонный звонок, и я не услышала голос.

— Если хочешь, чтобы он остался жив, немедленно возвращайся домой.

А вы знали, что достаточно всего одного слова, чтобы ваше сердце остановилось, и в мире остался только один цвет — чёрный?

Всё на автопилоте. И я уже не соображала, что выскочила из подъезда в одних носках, что ноги промокли и моментально заледенели. Мне было всё равно. Я тупо бежала по утренней Москве. Даже не понимая, куда я бегу и зачем, даже не оглядываясь по сторонам. Бежать! Бежать туда, к нему! И уже потом, анализируя всё, что произошло дальше, я так и не смогла вспомнить, та машина, она ехала за мной от самого подъезда или нет? Но когда она остановилась рядом со мной, и открылись все двери, когда выскочившие люди окружили меня со всех сторон и ткнули в лицо тряпку, от которой пахло чем-то сладким. Пахло так, что сознание моментально отключилось. В тот момент я уже не успела сделать ничего.

И только уже позже, гораздо позже, я задала себе только один вопрос: а был ли тогда в трубке голос отца? Ведь было так много помех. Он нёсся словно со дна колодца, через треск и какой-то свист. Но… Хорошая мысля приходит опосля.

И я уже опосля думала о том, какая я идиотка.

В голове сплошная каша. Это даже не кисель, это жвачка из мыслей, обрывки которых кружились, как опавшие листья в этой самой трещащей голове. Превозмогая боль, продрала глаза и охнула. Господи, где это я? Темень такая, что хоть глаз выколи. Духота и одновременно лютый холод. Я промёрзла, кажется, до костей. Зубы дробно отбивали чечётку, а пальцы даже не гнулись. Рваный кашель разорвал грудину, и я поморщилась от боли в горле. Писать хотелось страшно. Было ощущение, что мочевой сейчас просто лопнет. Всё тело ломило. Судя по всему, я лежала на каких-то досках. Да и вообще, по затхлому, пахнущему плесенью воздуху, я, скорее всего, находилась в каком-то подвале или бункере.

Медленно встав, до боли в глазах вглядывалась в темноту. Глухо, бесполезно. Темнота — она и есть темнота. Но… Если я сейчас не найду хотя бы ведро, будет ещё хуже, я тупо описаюсь.

Чертыхаясь, я попробовала нащупать рукой хоть какую-то опору, двигаясь вперёд наощупь, маленькими шажками, пока рука не уперлась в стену. Уффф… ну хоть как-то, да легче. Я шла по периметру, водя вокруг себя руками, подыхая от головной боли и от желания всё-таки присесть уже хоть куда-нибудь.

— Да твою мать!

Больно-то как! Нога врезалась во что-то, что упало и покатилось с оглушающим металлическим звоном. Всхлипывая от боли, я встала на четвереньки и поползла вперёд, шаря по полу руками, пока пальцы не коснулись холодного металла. Ведро! Господи, ведро! Я чуть не разрыдалась от счастья, переворачивая его, стягивая с себя штаны и усаживаясь на него, закрывая глаза от счастья. Гулкий звук текущей мочи оглушал. В полной тишине он казался ещё громче, чем был на самом деле. Пофиг! Настолько пофиг, что по мне, даже если бы сейчас зажёгся свет и я оказалась на сцене в переполненном кремлёвском концертном зале, я, наверное, даже бы не покраснела, а продолжила заниматься тем же самым.

Натянув штаны, я подхватила свой горшок и потащилась в обратном направлении, уже более резво, понимая хотя бы в каком направлении искать свою так называемую кровать. Ткнувшись в неё коленями, поставила ведро рядом с нею и снова легла. Нужно было всё обдумать, нужно было решать, что мне делать дальше, понять, почему я здесь и кто эти люди, которые меня сюда привезли, а для этого нужны были силы и…

Желудок предательски заурчал.

— Отлииично… — простонала я, поворачиваясь на бок, сжимаясь в комок, пытаясь согреться.

Лежала и вслушивалась в тишину. Она была такой плотной, что приходилось покашливать и что-то бурчать под нос, потому что начинало создаваться ощущение, что я оглохла. А ещё я ждала. Ждала хоть чего-нибудь. Ведь меня сюда привезли не для того, чтобы тупо уморить голодом в тёмном подвале. Это было бы крайне нелогично. В конце концов, за меня можно было попросить выкуп. Не факт, конечно, что папенька расщедриться, но всё же.

И даже в этом случае меня лучше держать живой. Живот стало потягивать.

— Солнышко, — я положила на него ледяную ладошку, — потерпи немного. Мама, конечно, пока ни черта не понимает во всей этой ситуёвине, но мы с тобой обязательно выпутаемся из этого дерьмища.

Лёгкое шевеление, и я улыбаюсь. Улыбаюсь, несмотря на полный звездец. На ту задницу, в которой я оказалась. И засыпаю с этой улыбкой на губах.

Сон был урывками, как старое кино, где плёнка несколько раз срывалась и появлялся белый экран с оплавленным концом «Свемы». Меня начало трясти. Судя по всему, мой забег по городу в одних носках всё-таки не закончился для меня просто так. Уже к утру, наверно к утру, потому что я уже потерялась в том, какое сейчас время суток, я начала метаться в горячке. Страшно хотелось пить. Губы потрескались и кровоточили, в горле всё пересохло. Хоть что-нибудь.

Если двигаться по периметру, я найду дверь, и тогда можно будет постучать. Позвать на помощь хоть кого-нибудь. А если я не найду дверь… Значит, это точно подвал. Превозмогая нечеловеческую слабость, я снова сползла с кровати. Бесконечность. Гулкая пустота, наполненная моими всхлипами и стонами, моей дорогой в никуда.

— Господи, — шептала я, — ну пожалуйста…

Сознание какими-то обрывками, кусками. То грохотом крови в ушах, то волной слабости, когда подкашивались ноги, и я стекала по стене и тихонько плакала, закусывая губы, трясясь всем телом. И снова по кругу. Сколько раз я обошла эту комнату? Я даже не поняла. А может, я так и стояла на одном месте, считая, что иду вперёд. Пока я окончательно не провалилась в обжигающую огнём пустоту. И где-то там, в этой пустоте какие-то голоса, они то становились взвизгливами, как циркулярная пила, то уходили вниз гулкими басами. И боль. Разная. Стреляющая, пульсирующая, разрывающая, постоянная, грызущая. Всех оттенков и всех чувств. Бесконечная.

Я, наверно, умерла. Как обидно… Хуже всего то, что я ему не сказала, что люблю его. Да и вообще…

Вообще…

— Почему она не приходит в себя? — каркающий и до боли знакомый голос отбойным молотком взорвал мозг.

— Почему? Это я тебя должен спросить? Идиот! Ты её почти убил! — другой. Приглушённый, хриплый и низкий. — Я что тебе сказал? Ты должен был её просто привезти! Привезти, мать твою!

— Я и привёз, и что? Ну подумаешь…

Звук удара и чавкающий всхлип.

— Подумаешь? Ты чуть не убил её! Я приехал и что увидел? Она уже почти на тот свет отъехала! Уже третья неделя! Я не могу держать бригаду врачей в заложниках бесконечно!