Я стояла, прижавшись к дверям, и не могла в очередной раз понять: за что? Почему мой отец меня продал? Просто избавился, как от балласта, выбросив из своей жизни. Слёзы обиды текли по щекам, в груди всё разрывалось от боли.

Дождавшись, пока дверь за отцом закроется, я тихо вышла из комнаты и спустилась в оранжерею, сев на качели, попытавшись отключить боль, раздирающую душу.

Именно там меня и нашли его люди, вытянув из зелёного оазиса, который был когда-то любимым местом для нас с мамой.

Жёсткая, грубая отповедь отца, его ненависть в каждом ударе кулака об стол.

— Ты выходишь замуж! — Слова хлестали меня, но боли уже не чувствовалось. Внутри всё умерло. — Маленькая дрянь! Ты опозорила меня! Хорошо, что твой будущий муж отнёсся к твоей дикой выходке понимающе, списав это на нервы!

— Ну ещё бы! — Процедила я, стоя перед ним в окружении пингвинов, как преступница рядом с расстрельным взводом.

— Свадьбу было решено перенести на конец осени! — Убивая дальше, приказным тоном расписывая даже не мою, а свою жизнь, где я всего лишь средство для осуществления его амбиций.

— А чего не завтра-то? — Хмыкнула я, рассматривая сорванные ногти. — Ему так не терпелось изнасиловать твою дочь, что просто не вериться, что этот извращенец решил дотерпеть до конца осени.

— А ему и не придётся! — Рявкнул отец, окончательно размалывая меня до основания. — Через два дня ты переезжаешь к нему! Пусть он сам занимается твоей охраной! А сейчас живо в комнату!

Я шла по коридору оглушённая, просто уничтоженная. Слёзы капали с подбородка на изодранное платье, которое я даже не успела с себя снять. И сейчас оно было символом моей жизни, сломанной, искалеченной чужой волей и приказом. Войдя в свою спальню, скользнула глазами по выдвинутым ящикам стола и раскуроченной мебели. Они перевернули комнату вверх дном, выискивая всё, что хоть как-то могло связать меня с внешним миром. Скосив глаза на комод, увидела, что его нижнюю панель, в отличие от вывернутых ящиков, никто не тронул. Не оборачиваясь, вышла на балкон и закурила, не обращая внимания ни на что, ожидая, пока дверь захлопнется и в замке провернётся ключ. Ещё немного. Пара часов. Пока все успокоятся, пока уснут и вот тогда…

Ухмыльнувшись, выпустила колечко дыма в ночное небо.

— Не я начала эту войну, папочка… Ох не я…

Часы пробили два часа ночи. Откинув одеяло, встала и подошла к двери, прислушиваясь к тишине, царящей в коридоре. Закусив губу, медленно открыла дверь в гардеробную, зная, что если её дёрнуть, то она скрипнет. Протянув руку, достала кроссы и натянула их на ноги, поднимая приготовленный рюкзак, кидая в него ноут, бабло, доки и ключи. Телефон сунула в карман и выскользнула на балкон, перевешиваясь через перила, вглядываясь в темноту сада, слушая очумевших от жары сверчков.

А потом тенью, цепляясь за шпалеру, соскользнула вниз, аккуратно приземляясь на мягкую землю клумбы под моими окнами, замирая, снова вслушиваясь в тишину и короткими перебежками, от дерева к дереву до забора.

Уже цепляясь за выступы на стене, обернулась, оглядывая махину резиденции, погружённую во тьму, смахивая проклятые слёзы, не понимая, почему мне всё равно больно? Почему я жду его любви? Почему ещё надеюсь, что там, под всем этим панцирем ещё есть мой отец? Отец, который катал меня на плечах и учил плавать, который решал со мной сложные задачки и мазал коленки зелёнкой? Он же не мог исчезнуть без следа? Ведь так не бывает!

— Ну и пусть! — Всхлипнув, последний раз сморгнула слезы и перемахнула через забор, уходя, вычёркивая их всех из своей жизни.

Как выглядит мечта? У меня она выглядела так. Яркое солнце, бьющее в глаза, сотня людей, которые смотрят на меня, щелчки фотокамер в гулкой тишине и мой голос:

— Я, Зимина Стефания Альбертовна, поступая на службу в органы государственной безопасности, торжественно присягаю на верность Российской Федерации и ее народу! Клянусь при осуществлении полномочий сотрудника органов государственной безопасности: уважать и защищать права и свободы человека и гражданина, свято соблюдать Конституцию Российской Федерации и федеральные законы; быть мужественным, честным и бдительным, не щадить своих сил в борьбе с преступностью; достойно исполнять свой служебный долг и возложенные на меня обязанности по обеспечению безопасности, законности и правопорядка, хранить государственную и служебную тайну. Служу России, служу Закону!

Пальцы тряслись, они взмокли в белой перчатке. Я боялась, что рука просто разожмётся, и папка с присягой позорно упадёт на асфальт. Но в груди всё пело. Я это сделала. Сделала, несмотря ни на что! Я победила их всех!

Отсидев почти месяц под самым носом у отца, в каких-то ста метрах от него и его верной своры, в очередной раз подтверждая простую истину: хочешь хорошо спрятаться, прячься рядом, под самым носом у врага. Каждое утро Татка вывозила меня из дома скрюченную в багажнике своей машины. Так, на всякий случай, чтобы не дай бог! И пёрла до самой академии, где я блестяще прошла все проверки, собеседования, сдала нормативы по физической подготовке и прошла полиграф. И вот последний шаг, после которого отец меня уже не достанет, несмотря на все свои связи.

Глазами выхватила Таньку в толпе родителей. Мда… Танька за последний месяц стала мне почти матерью. Вытирала слёзы и тихо говорила, что всё у меня получится, гладила по волосам. Ругалась, когда я начинала опускать руки и ночами выть на луну от дикой тоски и одиночества. Смеялась вместе со мной, когда я, сжав сердце в кулак, следила по вечерам за отцом, как он ходил кругами по своему кабинету и замирал, глядя иногда прямо на меня, задумчиво курил и разговаривал с кем-то по телефону, со злостью впечатывая кулак в стену. И вот сейчас рядом со мной снова была она, подруга, глаза которой светились гордостью, а не отец.

Танька, как и положено по схеме богатых и знаменитых, пошла по шаблону во «ВШУ» с тем расчётом, чтобы потом уйти в академку. Если её план выгорит, то уже к концу этого года, максимум следующего, она уже должна будет родить своей свекрови наследника, так как на своего сына мадам уже не делала ставок.

Улыбнувшись Таньке, положила папку с присягой на стол и, развернувшись, опустилась на одно колено, целуя знамя.

Ну вот и всё! Теперь я для тебя недосягаема, папочка.

Уже потом, обнимаясь с Танькой, рассматривая фото и видео, которые она наснимала, включила свой старый телефон, наконец сняв блокировку. Сообщения сплошным потоком, с угрозами, подкупом, неприкрытой лестью и гнилыми компромиссами, но, даже лёжа на узкой казарменной кровати, я бы ни за что не пошла на них, потому что не верила ни единому слову.

И каждый день я доказывала себе, что чего-то стою. Стою без его денег, власти и связей, став самой лучшей, всегда впереди всех на шаг, всегда не оглядываясь. Больше мужчина, нежели женщина. Меня ставили в пример, и я видела недовольные ухмылки мужиков, их подколы и шёпотки, но мне было параллельно. Я знала, что это зависть, даже когда после первого семестра их мужской шовинизм сменился уже не скрываемым интересом ко мне как к женщине, даже тогда я ещё сильнее выстраивала вокруг себя стену.

— Эй, Зима! Это правда, что о тебе говорят?

Оглянувшись, смерила презрительным взглядом курсанта третьего курса.

— Смотря что? — буркнула под нос, поворачивая в сторону академической библиотеки.

На носу зачёты, на носу моё выступление, да и ещё херова прорва заданий, которые я грузила на себя, как ломовая лошадь. И это, кроме того, что была старшиной группы и отслеживала каждого, не давая спуску и поблажек никому, за что меня ненавидели, но уважали. И сейчас всякие подкаты, причём не прикрытые ничем, меня больше уже бесили, нежели умиляли, как это было в начале.

— Так мужики говорят, что у тебя яйца будут побольше, чем у ректора. — хохотнул он, преграждая мне путь. — Дашь посмотреть?