Время просто неслось с космической скоростью, а оставалось ещё одно дело.

Сев в кресло, достал из ящика стола крафтовую бумагу для деловой переписки. Отец не любил всю эту цифровую хрень и предпочитал писать письма от руки. И вот сейчас один из заказанных ещё им из Италии листов лежал передо мной. Взяв ручку, быстро написал ей письмо. Сложил его пополам и отнёс в спальню.

— Не смотреть, капитан Соболев, не смотреть! — шикнул я себе под нос, проходя через спальню к небольшому туалетному столику, который остался после матери.

Но доводы рассудка разлетелись тупо в хлам, когда я услышал тихий стон, который раздался за моей спиной.

Резко обернувшись, покачнулся.

Она лежала поверх одеяла, которое сбила с себя ногами, раскинувшись звёздочкой на спине. Идеальные торчащие грудки, плоский животик, тонюсенькая талия, которую я уже знал, что можно обхватить пальцами обеих рук, депилированный лобок с розовыми складочками, между которыми выдавалась крупная горошинка клитора и идеальные, точёные ножки. Просто первородный грех. Мой личный, только мой.

Положив лист на стол, подошёл к кровати, потому что уйти, не коснувшись её, я просто не мог. Провёл ладонью по животику, чуть сдавив его, скользнул ниже, касаясь пальцами влаги между ног, собирая её.

Она чуть улыбнулась и сдвинула ножки. Слизнув с ладони её нежный сок, тихо вышел из спальни. Кинув на консоль ключи от квартиры, бросил последний взгляд на двери спальни и вышел из квартиры, закрыв дверь до щелчка. И вниз, на улицу, в арку до парковки. Рёв мотора на новеньком байке и дорога по ещё спящему городу на закрытый военный аэродром, о котором мало кто знает, а если откровенно, хер кто о нём знает. Прости, зайчонок, но всё будет, только потом. Когда? Да хер знает. Не мы такие, жизнь такая. Да и я то ещё дерьмо.

Я летел, оставляя всё за своей спиной: Москву, мирную жизнь, кабаки и свою личную занозу в жопе, спящую в моей кровати в огромной, пустой квартире на Арбате.

Я открыла глаза, потянулась и охнула. Всё тело болело. Было ощущение, что я сдавала нормативы по физподготовке, за одним исключением: боль и чувство осаднённости между ног. Мне казалось, что в меня что-то воткнуть-воткнули, а вытащить забыли.

— Ммм… — Застонав, глубоко вдохнула носом и поморщилась.

Мама дорогая! Ну и запах. Тяжёлый, кислый. Подцепив пальцами одеяло, закатила глаза. Ну такое себе… Заниматься сексом оказалось гораздо приятнее, чем нюхать последствия этих самых занятий. Я была липкая вся. Всё тело зудело. Оно безбожно чесалось, особенно там, между ног. Сунув руку, поморщилась… Ох ты ж ё моё! Пальцы моментально стали мокрыми.

Да чтоб тебя… Не мужик, а брандспойт. Залил меня по самую пилотку. Пфф… Перевернувшись на живот, снова застонала, понимая, что и соски болят так, словно их кипятком окатили. Обхватив руками подушку, зарылась в неё носом, вдыхая его запах, вспоминая всё, что он со мной делал, улыбаясь, как последняя идиотка… Не поместится? Господи, какая я была дура. Он поместился весь, и ещё как… И да. Он был прав, его немаленький размер оказался большим преимуществом. Очень-очень большим преимуществом. Господи, как я верещала, кончая раз за разом, это ж, наверно, все соседи слышали. Почему? Да потому что это было громко. Так громко, что, мне кажется, я даже сорвала связки. Сколько раз он брал меня, в каких позах? Чёрт… Такое вообще можно пережить и остаться в своём уме?

— Дорвалась до сладенького… — буркнула я себе под нос, закрывая глаза и снова погружаясь в сон. — Дура озабоченная.

Спасть хотелось безбожно, я, уже засыпая, глянула на часы. Семь утра. Семь! Уфф… Мы и двух часов не спали. Дана не было, я провела рукой по его подушке. Ещё тёплая. Ну ещё бы… Он же только недавно… Ооо, тело ещё помнило горячие толчки, оно ещё млело после пережитого оргазма, ещё ныло. А это значит, он, скорее всего, в туалете. Я потом тоже пойду, и в душ, потому что чешется, да и вымыть из себя всё не помешало бы… Твою мать, мы же не предохранялись! Ну и фиг с ним, от одного раза же не бывает? Не бывает! И вообще…

Что там в моей голове было вообще, я так и не успела поймать за хвост. Потому что опять провалилась в сон. Где-то вспоминая, что всё-таки я слышала, как хлопнула входная дверь. Бог с ней, я подумаю об этом потом. А сейчас мне хорошо, мне так хорошо, что страшно, что это хорошо закончится быстрее, чем я успею им насладиться. Спать… Спасть, спать, спать… Все радости и страшности завтра. А завтра он разбудит меня своим поцелуем и снова будет любить, до слёз, до искр, до звёзд.

Я проснулась оттого, что мочевой пузырь недвусмысленно давал понять, что он уже под завязку. Открыв глаза, вздохнула. Я лежала в кровати одна. Он так и не вернулся.

Комната тонула в полумраке, и хрен поймёшь: утро это или вечер, так как по шуму за окном было понятно — на улице дождь, серый, нудный и противный, который убаюкивал меня снова. Я медленно села на кровати, и всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью там, где никогда не болело. а вот сейчас... Просто так тихооонечко поднывало. Приятно и непривычно.

— Ууу… Заныла я, закусывая губы, понимая, что на мне нет ни одного живого места.

Да ещё и желудок принялся мне подпевать голодным урчанием, напоминая, что последний раз я ела ещё вчера, до гонки. Повернув голову к окну, снова вздохнула: сквозь щель в шторах пробивался неяркий вечерний свет. Я продрыхла весь день. И что? Завтра уже на работу. Мой недельный отпуск закончился. Он был охренительным, но увы и ах… Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому, Стэфочка-девочка, поднимай свою задницу и топай приводи себя в порядок. И вообще. Пора лыжи вострюхать в сторону дома. Очень осторожно, подняв руки вверх, потянулась. Ох ты ж, мать моя женщина! Всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью в самых неприличных местах, которые сегодня ночью так прилично отымели.

Оглядевшись, я окончательно пришла в себя. Его спальня была огромной, строгой, выдержанной в мужском стиле — тёмное дерево, стальные элементы, минимум деталей. И посреди этого аскетичного царства — громадная кровать, в которой я сейчас сидела, как маленькая нахохлившаяся пичужка. А напротив, во всю стену, зловеще поблёскивало огромное зеркало в массивной раме.

И тут меня накрыло волной воспоминаний. Я увидела в нём наше с ним отражение. Вчерашнее. Он, мощный и властный, а я, маленькая и покорная, изогнутая в немыслимых позах. Он приказывал мне смотреть, и я не могла оторвать глаз от этого зрелища — от того, как его мускулистая спина напрягалась в ритме наших движений, как моё собственное тело выгибалось в немом стоне, как его пальцы впивались в мои бёдра… Как он входил в меня… Мощно, резко, жёстко, с влажным хлюпающим звуком. Это было так распутно, так пошло и в то же время так невероятно, дико чувственно, что щёки тут же залились огненным румянцем. Я, наверно больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Я сглотнула, пытаясь прогнать навязчивые картинки, и неловко сползла с кровати. Ноги подкосились, я едва не шлёпнулась на пол. Всё болело — внутренние мышцы бёдер, предательски напоминая о том, как широко они были разведены, низ живота и то самое, сокровенное место, которое пульсировало приглушённой, но отчётливой болью.

Тихо чертыхнувшись, выползла из спальни и замерла, абсолютно не понимая, в какую сторону мне ползти и где искать уголок задумчивости. Квартира была огромная. Длинный широкий коридор расходился в обе стороны, и мне предстояло решить, в каком направлении двигаться, и сделать это надо было как можно быстрее, так как я уже пританцовывала на месте, морщась от боли в низу живота.

Уже через пять минут я тоскливо поскуливала от жжения во всех местах, сидя на унитазе, чётко понимая, что желудок подождёт, а вот душ точно нет. А потом, стоя перед зеркалом в ванной комнате, я, открыв рот, разглядывала себя. Господи, да как так-то? Кто это? И где, мать твою, Стэф? Я совершенно не узнавало существо, глядящее на меня чумными маслянистыми глазами с той стороны зеркальной поверхности. Всклоченные волосы, которые он ночью наматывал на кулак, заставляя меня запрокидывать голову, шипя от боли, распухшие, закусанные губы и такие же соски, к которым было не прикоснуться. Они больше не были розовыми мелкими сморщенными горошками, они стали крупными темно-вишнёвыми, порочными. На шее и груди красовались фиолетовые следы от его поцелуев и укусов. Я дотронулась до одного из них — кожа болезненно задёргалась. Это были метки. Следы собственности.